Тропы Афона

Я думал, что дорога поможет мне собраться для предстоящей встречи со старцем. Однако произошло обратное. Пока ноги привычно шагали по тропе, ум жил своей собственной жизнью. Он возвращался к оставленным дома делам, вспоминал людей, которых давно не видел, мысленно продолжал незавершённые разговоры, строил планы на будущее. Иногда мне казалось, что я уже несколько минут совершенно не замечаю ни леса, ни дороги, ни самого Афона. Моё тело находилось на Святой Горе, а мысли странствовали где угодно, только не здесь.

Меня поразило это открытие. Мы привыкли говорить о рассеянности во время молитвы, но редко замечаем, что она сопровождает нас почти непрерывно. Человек редко бывает там, где находится его тело. Он живёт воспоминаниями, ожиданиями, тревогами, надеждами, воображаемыми разговорами. И чем внимательнее я наблюдал за собой, тем яснее видел: дело не в том, что рассеянность приходит во время молитвы. Гораздо честнее признать, что молитва просто обнаруживает ту рассеянность, в которой мы живём постоянно.

Келлия оказалась совсем небольшой. Возле неё рос старый платан, под которым стояла деревянная скамья. Геронда сидел рядом с домом и чинил прохудившуюся корзину. Он не выглядел человеком, ожидавшим паломников. Скорее казалось, что я случайно оказался свидетелем его обычного дня. Он поднял голову, благословил меня и жестом пригласил присесть рядом.

Некоторое время мы молчали. Геронда продолжал работать, словно не видел никакой необходимости сразу начинать разговор. Я смотрел на его руки. Они двигались спокойно, уверенно и без малейшей поспешности. Казалось, он полностью принадлежал тому делу, которое совершал в эту минуту. Мне неожиданно стало трудно вспомнить, когда я сам в последний раз был настолько внимателен хотя бы к одному простому действию.

Наконец я заговорил.

– Отче, простите меня, но я никак не могу справиться с рассеянностью на молитве.

Геронда не перестал работать.

– А почему ты решил, что она приходит только во время молитвы?

Я задумался.

– Наверное... потому что именно тогда особенно её замечаю.

Он кивнул.

– Вот именно. Ты её не приобретаешь на молитве. Ты её там обнаруживаешь.

Он осторожно положил корзину рядом с собой.

– Пока человек занят делами, ему кажется, что он собран. Но стоит ему попытаться стать перед Богом, как ум начинает разбегаться во все стороны. Не потому, что молитва делает его рассеянным. Потому что перед Богом человек впервые начинает видеть себя таким, какой он есть.

Эти слова неожиданно соединились с тем, что я пережил по дороге. Мне вспомнилось, сколько раз за один только час мой ум покидал тропу и уносился в совершенно другие места. Никто не отвлекал меня. Лес был тих. Дорога пустынна. Но внутри продолжалась жизнь, которая совершенно не зависела от окружающей действительности. Тогда я впервые понял, что рассеянность рождается не извне. Её источник находится гораздо глубже – в самом сердце человека, привыкшего жить без внутреннего внимания.

Я спросил:

– Значит, нужно бороться с каждой мыслью?

Геронда покачал головой.

– Нет.

Он посмотрел на меня спокойно и даже с некоторым удивлением.

– Если будешь останавливаться возле каждой мысли, никогда не дойдёшь до Бога.

Я молчал.

Он продолжил:

– Представь себе путника, который идёт по дороге. Если он станет разговаривать с каждым встречным, к вечеру окажется там же, откуда вышел. Так и ум. Его дело – идти к Богу. Мысли будут приходить. Не все они плохие. Но если начать жить каждой из них, дорога закончится ещё до того, как начнётся.

После разговора мы ещё долго сидели молча. Старец снова принялся за свою корзину, а я смотрел на лес, уходивший вниз по склону. Ветер едва касался листьев, где-то далеко раздавался крик орла, над морем медленно двигались облака. В этой простой картине неожиданно открылась мысль, которую я прежде никогда не замечал. Вся природа жила так, как её создал Бог. Только человек почти непрерывно покидал настоящее, переселяясь в собственные мысли.

Возвращаясь обратно в монастырь, я уже не пытался насильно удерживать внимание. Я просто замечал, куда убегает ум, и спокойно возвращался к дороге. Через несколько минут он снова уходил, потом опять возвращался. Сначала мне казалось, что я ничего не достигаю. Но постепенно пришло другое понимание. Настоящая борьба начинается не тогда, когда человек победил рассеянность, а тогда, когда впервые перестал её оправдывать.

Позже я часто вспоминал эту встречу. Мы привыкли считать внимание каким-то особым духовным даром, доступным лишь опытным подвижникам. Однако старец показал мне совсем иной путь. Внимание рождается не из напряжения, а из честности. Пока человек не увидел собственной рассеянности, он не сможет просить у Бога помощи. Но когда он наконец увидел её без оправданий и без отчаяния, начинается первое настоящее делание – спокойное, терпеливое и смиренное возвращение своего сердца к Богу.

Рассеянность перестаёт быть препятствием только тогда, когда становится зеркалом, в котором человек впервые честно увидел самого себя.

+

Глава пятая. Не искать ощущений

.

На четвёртый или пятый день моего пребывания на Святой Горе погода неожиданно переменилась. С самого утра небо начало быстро затягиваться тяжёлыми облаками. Ветер, ещё вчера едва шевеливший листву масличных деревьев, теперь с силой налетал с моря, ударяясь о скалы и наполняя ущелья глухим гулом. К полудню Афон уже нельзя было узнать. Исчезла прозрачная даль, потемнело море, вершины гор растворились в густом тумане, а волны с такой силой разбивались о прибрежные камни, будто сама природа переживала какую-то внутреннюю бурю.

Я стоял под навесом возле монастырской стены и долго смотрел на море. Невольно вспомнились дни, предшествовавшие поездке на Афон. Тогда мне казалось, что стоит только оказаться здесь, как молитва сама станет глубже, внимание – чище, а сердце – ближе к Богу. Человек часто строит подобные ожидания почти незаметно для самого себя. Он не называет их мечтами, но всё же надеется, что перемена места, встреча со святынями или беседа со старцем принесут ему особое внутреннее состояние, которого прежде не было.

Именно в эти минуты я начал замечать, насколько незаметно духовная жизнь может смешиваться с человеческой чувственностью. Мы говорим, что ищем Бога, но иногда ищем прежде всего те переживания, которые сопровождают встречу с Ним. Нам хочется почувствовать умиление, необыкновенный мир, лёгкость молитвы или особую близость благодати. Когда же ничего подобного не происходит, в сердце незаметно рождается разочарование. Оно бывает тихим, почти неуловимым, но именно оно постепенно начинает разрушать верность.

Во второй половине дня буря немного утихла. Мне сказали, что неподалёку живёт старый иеромонах, к которому иногда приходят за советом братия и паломники. Его келлия стояла на краю небольшого уступа, обращённого к морю. Когда я поднялся туда, дверь была открыта. Геронда сидел возле окна и читал Псалтирь. Он поднял глаза, благословил меня и жестом пригласил войти.

Мы долго молчали. За окном всё ещё шумело море, а редкие капли дождя стучали по деревянному подоконнику. Геронда закрыл книгу и внимательно посмотрел на меня. Мне показалось, что он ждёт не вопроса, а того мгновения, когда я сам пойму, что именно хочу спросить.

– Отче, – наконец произнёс я, – почему иногда после молитвы сердце остаётся таким же холодным, как было прежде?

Он не ответил сразу.

Потом спокойно спросил:

– А зачем ты молишься?

Вопрос показался мне слишком простым.

– Чтобы быть с Богом.

Старец слегка кивнул.