Тропы Афона

Архондаричный встретил меня так, словно ожидал именно сегодня. Он был невысокого роста, сухощавый, с глубокими морщинами на лице и удивительно ясными глазами. Его движения были спокойными, без малейшей поспешности. Он помог мне снять рюкзак, показал место в общей келлии для паломников и поставил на стол стакан холодной воды с лукумом.

– Отдохни немного, – сказал он. – Дорога всегда длиннее, чем кажется.

Я поблагодарил его. Он уже собирался уходить, но что-то удержало меня. Может быть, тот самый вопрос, который сопровождал меня ещё с момента отъезда из дома.

– Отче, благословите спросить.

Он остановился.

– Спрашивай.

– Я приехал сюда научиться молитве. С чего нужно начинать?

Геронда некоторое время молчал. Он не отвёл взгляда, не задумался, словно искал ответ. Наоборот, мне показалось, что ответ давно жил в нём, а теперь он просто ожидал, когда я смогу его услышать.

– Начни с того, чтобы стать перед Богом.

Я невольно переспросил:

– Разве этого достаточно?

Он тихо улыбнулся.

– Нет. Но без этого всё остальное бесполезно.

Я ожидал продолжения. Мне казалось, что сейчас он станет говорить о молитвенном правиле, о внимании, о поклонах, о чтении Псалтири или об Иисусовой молитве. Вместо этого старец подошёл к окну. За ним было видно только море и вершины кипарисов.

– Скажи, брат, если человек пришёл к своему отцу, но всё время смотрит себе под ноги, можно ли сказать, что он встретился с отцом?

Я не сразу понял, к чему он клонит.

– Наверное, нет.

– А если всё время думает только о себе? О том, хорошо ли он стоит, правильно ли говорит, какое производит впечатление?

Я молчал.

– Он всё ещё занят собой. Значит, ещё не встретился.

Геронда медленно перекрестился.

– Молитва начинается тогда, когда человек перестаёт смотреть на себя и впервые становится перед Богом.

После этих слов он вышел. Дверь тихо закрылась, и в келлии вновь наступила тишина. Мне хотелось продолжить разговор, задать ещё множество вопросов, но одновременно возникло чувство, что сейчас любые вопросы будут преждевременными. Иногда несколько простых слов открывают такую глубину, к которой нельзя приблизиться поспешно.

В тот день я долго ходил по монастырю. Всё казалось необыкновенно простым: древние стены, старые деревья, колодец, небольшая мастерская, кошки, лениво гревшиеся на солнце, звон колокольца, созывавшего братию на трапезу. И вдруг я поймал себя на мысли, что впервые за долгое время перестал оценивать увиденное. Я не сравнивал этот монастырь с другими, не искал чего-то особенного, не думал о том, что потом расскажу знакомым. Я просто был здесь.

Лишь вечером, стоя в храме во время службы, я начал понемногу понимать слова старца. В полумраке мерцали лампады, древние иконы почти скрывались в сумраке, монахи читали псалмы негромко и ровно. Никто не стремился произвести впечатление своей молитвой. Каждый стоял так естественно, словно всё остальное перестало существовать. И именно тогда мне стало ясно, что молитва действительно начинается раньше слов. Она начинается в тот миг, когда человек всей душой соглашается быть перед Богом таким, каким Он видит его на самом деле – без оправданий, без ролей, без желания казаться лучше.

Позже, встречаясь с афонскими старцами, я ещё не раз слышал самые разные наставления о молитве. Они говорили о внимании, покаянии, борьбе с помыслами, памяти Божией, смирении и любви. Но удивительным образом все эти беседы неизменно возвращались к тем нескольким словам, которые я услышал в первый день своего пребывания на Святой Горе. Наверное, потому, что никакое молитвенное делание не начинается с техники, правила или особого духовного опыта. Оно начинается с тихого и честного предстояния человека перед своим Богом.

Лишь спустя годы я понял, что первый урок Афона был не о молитве. Он был о встрече. Потому что только встретив Бога, человек по-настоящему начинает молиться.

+

Глава вторая. Научиться останавливаться

.

Первая ночь на Афоне показалась мне необыкновенно короткой. Казалось, я только успел уснуть после долгой дороги, как где-то в глубине монастыря прозвучал первый глухой удар в деревянное било. Он не был похож ни на колокольный звон, ни на привычный человеческому слуху сигнал. Его звук словно не разрывал ночную тишину, а входил в неё, постепенно распространяясь по монастырским стенам, мощенному двору, коридорам и келиям и наконец достигая самого сердца. За первым ударом последовал второй, потом третий. Между ними оставались длинные паузы, и именно эти паузы производили на меня самое сильное впечатление.

Я быстро поднялся и вышел во двор. Ночь ещё не уступила место рассвету. Над морем висели крупные звёзды, а вершина Афона терялась в темноте. В монастыре уже начиналось движение. Из келлий один за другим выходили монахи. Никто не торопился. Никто не разговаривал. Каждый шёл в храм так спокойно, словно это происходило не каждую ночь, а было единственно важным событием жизни.

Мне стало немного стыдно за самого себя. Даже здесь, на Святой Горе, я продолжал спешить. Хотел прийти первым, ничего не пропустить, всё увидеть, всё понять. Я вдруг заметил, что привычка жить в постоянной внутренней поспешности приехала сюда вместе со мной. Оставив далеко за кормой шум большого мира, я всё ещё носил его внутри собственного сердца.

После службы монахи начали расходиться по своим послушаниям. Одни направились в трапезную, другие – в мастерские, кто-то пошёл в сад, кто-то – в виноградник. Я увидел старого монаха, которого встретил накануне возле архондарика. Он нёс небольшую корзину с хлебом и шёл так неторопливо, что молодой паломник, спешивший его догнать, несколько раз останавливался, будто не понимал этого странного ритма.

Когда мы поравнялись, я поклонился.

– Благословите, отче.

Он ответил благословением и продолжил идти рядом.

Некоторое время мы молчали.

Потом я сказал:

– Простите меня, но мне кажется, что здесь никто никуда не спешит.

Он посмотрел на меня с лёгкой улыбкой.

– А куда спешить?

Я растерялся.

– Разве дел мало?

– Дел всегда больше, чем человеческой жизни.

Он немного помолчал.

– Но если потеряешь мир сердца, не успеешь сделать даже самого главного.

Мы сделали ещё несколько шагов.

Потом он неожиданно спросил:

– Ты видел, как люди тонут?

Я удивился такому вопросу.

– Нет, отче.

– Почти всегда одинаково. Они начинают беспорядочно бить руками по воде. Чем сильнее стараются спастись своими силами, тем быстрее устают.

Он снова замолчал.

– Душа делает то же самое.

Мне показалось это красивым сравнением, но не более. Только позже, вспоминая разговор, начал замечать, как часто вся моя духовная жизнь действительно походила на человека, который непрерывно пытается удержаться на поверхности. Я торопился прочитать правило, торопился выполнить послушание, торопился ответить человеку, торопился закончить начатое дело. Даже во время молитвы внутри меня продолжалось движение, которое не позволяло сердцу успокоиться перед Богом.

В моем мире спешка стала почти добродетелью. Человека оценивают по тому, сколько он успевает сделать, сколько решений принимает за день, насколько быстро отвечает на вопросы и как много задач способен выполнить одновременно. Постепенно этот ритм проникает и в духовную жизнь. Мы начинаем торопиться даже перед Богом. Нам хочется скорее дочитать правило, скорее почувствовать молитву, скорее избавиться от своих недостатков, скорее стать другими. Но любовь никогда не растёт в спешке. Всё живое требует времени, терпения и внутреннего покоя.