Тропы Афона

Сегодня вечером я вновь подошёл к колодцу. За день вода снова стала прозрачной. Земля осела на дно, и поверхность вновь отражала небо. Я долго смотрел на неё и думал, что Господь так же терпеливо очищает человеческое сердце. Если перестать постоянно бросать в него камни осуждения, оно вновь становится способным отражать Божий свет.

Теперь моя молитва стала очень короткой: «...Господи, даруй мне видеть мои согрешения и не осуждать брата моего...». Ведь человек начинает по-настоящему узнавать Бога только тогда, когда перестаёт быть судьёй для других. Там, где исчезает осуждение, рождается милосердие. А где появляется милосердие, там незримо начинает действовать Сам Христос, пришедший не судить мир, но спасти его.

+

Запись 26. Тщеславие

+

Сегодня на часах после утрени я вышел на монастырский двор. Солнце только поднялось над вершинами Афона, и первые его лучи осветили старый медный крест на куполе храма. Крест сиял ярко, но стоило небольшому облаку закрыть солнце, как блеск мгновенно исчез. Тогда я подумал, что человеческая слава очень похожа на этот отблеск. Она кажется яркой, но живёт лишь до тех пор, пока её освещают чужие взгляды. Стоит людям отвернуться – и сердце, привыкшее жить похвалой, остаётся в темноте.

За многие годы я убедился, что тщеславие – одна из самых скрытных страстей. Если гнев вспыхивает открыто, а печаль приносит тяжесть, то тщеславие умеет прятаться даже за добродетелями. Оно сопровождает человека почти повсюду. Оно способно превратить милостыню в средство самоутверждения, молитву – в повод для гордости, знания – в предмет самолюбования, а смиренные слова – в желание услышать похвалу за собственное смирение. Именно поэтому святые отцы называли тщеславие «вором духовных сокровищ».

Когда я был молодым послушником, мне казалось, что тщеславие свойственно только известным людям, ищущим человеческой славы. Геронда улыбнулся и сказал: «Тщеславию совсем не нужна толпа. Иногда ему достаточно одного зрителя – тебя самого». Сначала я не понял этих слов. Но потом заметил, как часто после доброго дела внутри появляется тихая мысль: «Как хорошо ты поступил». И если эту мысль не отвергнуть сразу, сердце незаметно начинает любоваться собой вместо того, чтобы благодарить Бога.

Господь предупреждает нас: «Когда творишь милостыню, пусть левая рука твоя не знает, что делает правая». Долгое время я думал, что речь идёт только о внешней скромности. Но постепенно понял, что Христос говорит прежде всего о внутреннем устроении сердца. Можно совершать добро втайне от людей и всё же непрестанно рассказывать о нём самому себе. Самость умеет хранить память о собственных заслугах гораздо лучше, чем память о собственных грехах.

Мне вспоминается один брат, который много трудился в монастыре. Он никогда не жаловался и не искал отдыха. Но стоило кому-нибудь забыть поблагодарить его, как в душе сразу появлялась тяжесть. Геронда однажды спросил его: «Для кого ты работал – для Бога или для человеческой благодарности?» Эти простые слова открыли ему глубокую рану сердца. Он понял, что его труд был добрым, но сердце всё ещё ждало награды от людей.

Тщеславие питается человеческим вниманием. Пока человеку важно, что о нём думают, страсть остаётся живой. Она заставляет постоянно сравнивать себя с другими, искать признания, болезненно переживать критику и радоваться похвале сильнее, чем благодати Божией. Постепенно человек начинает жить не перед Богом, а перед воображаемым судом окружающих. Его поступками управляет уже не любовь, а желание производить впечатление.

Особенно тонко тщеславие действует в духовной жизни. Оно может внушить человеку мысль, что он уже достиг многого: научился молиться, приобрёл смирение, победил страсти, стал мудрее других. В этот момент начинается самое опасное падение. Потому что человек перестаёт видеть собственную немощь. Он уже не просит милости Божией, а незаметно начинает любоваться собой. Именно так рождается духовная прелесть, о которой так строго предупреждали афонские старцы.

Однажды я спросил своего духовника:

– Как узнать, что сердце начинает освобождаться от тщеславия?

Он ответил неожиданно:

– Когда тебя перестанет огорчать человеческое забвение. – Потом добавил: – Попробуй сделать добро так, чтобы никто никогда не узнал об этом. Если сердце останется радостным, значит, ты сделал ещё один шаг к свободе.

Со временем я понял, что противоположностью тщеславия является не презрение к самому себе, а смирение. Смиренный человек не думает постоянно ни о своей значимости, ни о своей ничтожности. Он думает о Боге. Он знает, что всё доброе приходит от благодати, а потому не присваивает себе Божиих даров. Если его хвалят, он благодарит Господа. Если забывают, он также благодарит Господа. Его внутренний мир уже не зависит от человеческого мнения, потому что сердце нашло более глубокую опору.

Мне вспоминается преподобный Паисий Святогорец. К нему ежедневно приходили сотни людей, но он всячески избегал человеческой славы. Когда кто-то начинал восхищаться им, старец старался перевести разговор на милость Божию или рассказать о каком-нибудь собственном недостатке. Он хорошо понимал, что похвала опаснее многих скорбей. Скорби чаще смиряют человека, а похвала легко усыпляет духовную бдительность.

Сегодня вечером солнце снова коснулось креста на куполе. Но теперь я увидел не блеск металла, а сам крест. И подумал, что именно так должна жить душа. Не искать собственного сияния, а отражать свет Христов. Ведь луна не имеет своего света, но освещает ночь, принимая солнечные лучи. Так и человек становится по-настоящему прекрасным лишь тогда, когда перестаёт искать собственной славы и позволяет благодати Божией сиять через него. Ведь тщеславие незаметно делает человека рабом чужих взглядов, а смирение возвращает ему свободу детей Божиих. И когда сердце перестаёт искать человеческой славы, в нём рождается тихая радость, которую никто не может ни дать, ни отнять, потому что она приходит от Самого Христа.

+

Запись 27. Любовь к себе и любовь ко Христу

+

Сегодня перед рассветом я сидел на высокой скале над морем. Горизонт ещё скрывался во тьме, но уже чувствовалось приближение солнца. Сначала свет коснулся лишь вершин гор, потом медленно сошёл к лесу, а затем озарил море. И тогда мне подумалось, что человеческое сердце устроено подобным образом. Пока в нём нет Света Христова, оно вынуждено искать свет в самом себе. Но собственный свет быстро гаснет. Только тот, кто живёт Светом Божиим, начинает по-настоящему видеть и мир, и себя.

За многие годы я всё чаще слышал один и тот же совет современного мира: «Полюби себя». Эти слова произносятся искренне и часто с желанием помочь человеку избавиться от внутренних ран. Но почти всегда под этой любовью понимается совсем не то, чему учит Евангелие. Человеку предлагают сделать самого себя главным смыслом своей жизни: исполнять прежде всего собственные желания, искать личного комфорта, постоянно заботиться о собственных чувствах и требовать, чтобы окружающие признавали его ценность. Такая любовь кажется исцелением, но очень скоро превращается в новую форму одиночества. Чем больше человек вращается вокруг собственного «я», тем теснее становится круг его жизни.

Когда я только пришёл в монастырь, мне казалось, что путь ко Христу требует перестать любить себя совсем. Но старец остановил меня. Он сказал: «Нельзя ненавидеть то, что создал Бог. Нужно возненавидеть не себя, а грех, который исказил тебя».

Постепенно я понял, что святые никогда не презирали человека. Они плакали о повреждении человеческой природы, но одновременно видели в каждом образ Божий, достойный бесконечной любви и милосердия.