Дети Раздора

Денизон Киеравен едва не отсеялся. Управление проекта спасло ему жизнь, вырвало его из чего-то похуже безвестности. Если честно, он и сам не знал, как к этому относиться. Там, на Земле, ты должен был быть частью системы. Системы, которая непрестанно тебя сортировала, снимала с тебя мерку, а потом забирала лучших. В детстве тебя взвешивал каждый взрослый. Тебе не говорили; дети не знали. Но за тобой наблюдали и тебя оценивали. Пройдешь нужные испытания — может, тебя выберут для высшей подготовки, для кораблей-ковчегов. Не пройдешь — станешь основанием колонны, что держит на себе все. Тысяча человек, увязших ногами в грязи, чтобы вытолкнуть одного на орбиту. Говорили, что это лучше, чем раньше. Семь Хапуг — ты слыхал эту историю. Как теперь всем дают равные возможности и испытания, а не так, чтобы горстка скупердяев с приближенными забирала все и держала это в своих вырожденных безподбородочных династиях.

Киеравен-подросток довольно скоро смекнул, что ему не пройти. Никаких Пригодностей у него не было. Никакого космического полета. Никакого места на кораблях-ковчегах — даже в качестве груза. Оглядев альтернативы, он решил, что и просто пригибаться, позволяя кому-то влезть себе на плечи, тоже не станет. Так что дурным подростком он сделался в два счета. Потому что были и другие способы жить, если это можно назвать жизнью. Путь Хапуги. Всегда найдутся мужчины и женщины, которые решат, что вместо того, чтобы заботиться о долгосрочном будущем вида, исполнять свой малый долг, играть свою малую роль, лучше позаботиться о собственной сиюминутной выгоде, удобстве и власти. Кое-кто из этих криминальных магнатов — назовем их своим именем — говорил своим последователям, что они захватят корабль-ковчег или свергнут Управление проекта и отправят к звездам своих людей. Но все это было лишь мессианским заигрыванием с толпой. На деле они собирались пировать на падали Земли, вот и все. Головорезы Управления проекта растолковали это Киеравену после того, как накрыли преступную сеть и вздернули его босса на видном месте, где всякий мог поглазеть и что-нибудь швырнуть. Впрочем, он и сам все понял еще раньше. Ему было двадцать три года.

Рассказывая ему все это, они были искренни и спокойны. Не злы, не обвиняли. Как выглядят их лица, он не знал, потому что химический агент, которым они брали штурмом убежище банды, выжег ему глаза. Ему было очень больно, но он слушал. Он, может, и сбился с пути, но это не значило, что он поглупел, а они рассказывали ему все это не просто потому, что хотели, чтобы он сошел в могилу более осведомленным.

— Твои пригодности, — сказали они.

— Я никаких пригодностей не сдавал, — сказал он, и они рассмеялись, почти вежливо. И тогда он понял: где-то среди этой шайки жуликов был подсадной Управления проекта. Его испытывали и измеряли — в точности как в школе. Он так и не вырвался из системы, потому что система была всем, что вообще было.

— Ты, — произнес тот спокойный, приятный голос — он даже не мог разобрать, мужской или женский, настолько профессионально гладким он был, — мерзкий ублюдок, когда нужно, Денизон Киеравен. А когда не нужно — то нет. Редко кому удается пройти по этой грани: безжалостность без жестокости. У тебя выходило очень хорошо.

Он казнил своих же лейтенантов, когда те предавали. Он применял силу ради вымогательства и рэкета. Совести это ему не грызло, но и не питало его. Он и вправду был всем, о чем говорил голос. Машина, в которую загружаешь приказы, а получаешь на выходе точно откалиброванную жестокость — надежную и стабильную.

Его определили в учебный класс безопасности. Он был там не единственный, кого вытащили из петли. Те, кто не был раскаявшимся жуликом, все были по-своему странно надломлены. Люди из системы, воплотившие в себе ее жесткие линии и острые углы. В других местах его сверстников учили чинить вещи, или премудростям науки, или языкам, тысячу лет как мертвым.

Хиерон много позже станет рассказывать ему об экосистемах. О том, что сильнее всего давление приспосабливаться и превосходить — в середине цепи, где ты одновременно и хищник, и добыча. Вдвое больше учиться, вдвое больше трудных задач осваивать. Безопасность была такой же. Тебе давали жесткие приказы к исполнению, а ты должен был отдавать их своим людям — или людям вообще. Ты был чертой между порядком и хаосом. На корабле-ковчеге нельзя было дать хаосу закрепиться, иначе всё, пропал. Ты должен был подчиняться беспрекословно — и должен был вести за собой собственным примером. Он помнил, как усваивал это — больше философии, чем, как ему казалось, вообще понадобится в жизни, — сидя с Карстом, Гармом и всеми прочими, когда поднялся из простой солдатни в возможные начальники.

На свою прежнюю жизнь он оглядывался с полным отсутствием эмоционального содержания. Он творил ужасные вещи и был ужасным человеком, но это была необходимая личиночная стадия, а теперь он вылупился в эту полезную штуку, в которой нуждался мир. Ему велели подчиняться — и он подчинялся. Ему велели вести — и он вел.

В данном конкретном случае, здесь, над этим новым миром, он теперь вел путь вниз. Косимир все с ним обговорила. Сильного заместителя, на которого можно было бы положиться, среди его людей не было. К тому же он не хотел принимать решения удаленно и с задержкой. Плюс новые глаза, которыми его наделили после того, как он принял их сделку, видели больше человеческого диапазона, так что он мог обрабатывать данные интуитивнее, чем кто-то, копающийся в приборах. Но все это было лишь прикрытием того, что он хотел отправиться сам. Оправдать свое место в экипаже. Подтвердить правоту решений того безликого голоса, который его спас. Он первым ступит на их новый дом, и, если у того найдутся неприятности, пусть несет их к нему.

Илшир осмотрел все шаттлы, которые «Мардук» тащил на себе всю дорогу от Земли, и объявил большинство из них пригодными к полету. Его люди сейчас доводили до ума остальные и печатали детали для новых в заводском цеху корабля-ковчега. Задача немалая, но груза, то есть людей, у них было много, а Косимир хотела спустить их на землю без проволочек, как только Киеравен даст ей отмашку.

Сидя рядом с пилотом, пока их трясло и швыряло сквозь верхние слои атмосферы, Киеравен чувствовал полнейшее спокойствие. Дар, доставшийся ему от жизни в сплошном хаосе. Иногда такое прошлое делает людей дерганными, неуверенными, вечно напуганными тем, что ждет за углом. А Киеравен как-то вышел из него с почти религиозным толкованием главной добродетели Управления проекта: Приятие. Он смирился с тем, что не может управлять большей частью происходящего. Он просто будет разбираться с тем, что возникает, и полагаться на себя. А значит, мог сидеть здесь, в шаттле, которым не умел управлять, чье механическое устройство было целиком вотчиной других, и принимать, что может погибнуть из-за того, что кто-то из людей Илшира отлынивал. И быть с этим в мире. По его мнению, если он мог довериться полнейшей абсурдности проекта кораблей-ковчегов, что дотащила его в такую даль, к другому миру у другого солнца, то все остальное уже не требовало особого прыжка веры.

Илшир, впрочем, был хорош. Среди пригодностей для начальника безопасности значилось умение разбираться в людях. Илшир балагурил, был мягок и хотел дружить со всеми — уж точно роскошь, которую начальник безопасности позволить себе не мог, но ремесло свое и свою команду он знал. Он был славным малым в том особом смысле, что подчиненным хотелось его порадовать, а не прокатиться на нем. И компания из него была хорошая. Честно говоря, лучшая компания, чем, как чувствовал Киеравен, он заслуживал — здесь, на конце и начале всего сущего.