Дети Раздора

Косимир, капитан, тоже ощущалась как друг, и он сознавал, что это неразумно. Олумо, прежний капитан, таким не был. Человек, которого Киеравен уважал и чтил, но с которым не чувствовал близости. Впрочем, Косимир не вышла из капитанских классов — или из тех, через которые ее не прогнали галопом перед самым стартом. У нее не было обычной для них дистанции, зато была хладнокровность, которую Киеравен ценил. Она его слушала может, больше, чем Олумо, и принимала верные решения. Она ему нравилась. А он и не думал, что под конец начнет проникаться симпатией к людям. Много хорошего и незаслуженного перепадало ему на склоне лет.

От этого пришла улыбка — там, в шаттле. Гневный гром атмосферы, вцепившейся в них со всех сторон, гравитация, воющая по их душу, тяжелая длань торможения, вжимающая его в кресло, а он ухмылялся. Мы, черт возьми, сделали это. Мы здесь.

Пейзаж прокручивался внизу, кренился, головокружительно вращался, пока пилот выискивал, где сесть. Этот биом был густо покрыт лесом, и они скользили дальше, следуя за серебром рек, вьющихся сквозь темную зелень. Брюшная камера шаттла наклонилась вперед, вбирая почти невыносимую хлопотливость жизни. Чуждую — для Киеравена, дитя последних дней Земли. Чуждую потому, что она была такой, какой Земля была когда-то, задолго до того, как Древние обошлись с ней по-своему. Вечный парадокс старшей культуры: у них была власть сотворить такое с далеким-предалеким миром, но собственную колыбель они изгадили так основательно.

— Там? — Системы шаттла ничего опознать не могли, но Киеравен приметил широкое открытое пространство у реки, там, где она распахивалась к морю. Пилот развернул аппарат, теряя ориентировку в воздухе и с боем ее возвращая. Не привыкли они, догадался Киеравен, к таким горизонтам.

— Облачиться, — велел он команде. Двоим он поручил остаться в шаттле, готовыми к аварийному взлету, если какая-нибудь внезапная участь сотрет наземную группу. В любом случае шла прямая трансляция на «Мардук». Последним долгом Киеравена в случае катастрофы было позаботиться, чтобы его капитан знала, что с ним стало.

Киеравен первым прошел через шлюз, вместе с женщиной по имени Фенник, которую он про себя звал Добровольцем. И не только потому, что ей предстояло второй ступить на почву нового мира. Фенник не вышла из преступных банд. Она была, по своим пригодностям и по его оценке, храброй едва ли не до самоубийственности. Хороший солдат, но не тот, кому хоть когда-нибудь захочешь доверить командование. Вот из-за подобных вещей такие, как Киеравен, бывшая угроза обществу, и оказывались во главе.

Их защитные скафандры были громоздкими, бронированными, экранированными и увешанными целой гирляндой приборов и датчиков. Киеравен и Фенник были как те животные, на которых Древние ставили опыты и которых засылали в опасные среды посмотреть, не свалятся ли те замертво. В те времена, когда животные на Земле были обычным делом.

Здесь животные были обычным делом. От этого зрелища Киеравен даже застыл как вкопанный на сходне из шлюза, так что Фенник едва в него не врезалась. Насекомые бороздили воздух, а мелкие твари отступали от него по траве без всякой особой спешки. Мохнатые штуковины размером с два кулака. Возможно, даже съедобные. Дома такого варианта не было, но о самом понятии скота и охоты он имел представление. Все это входило в подготовку. В десяти метрах была кромка леса, и ветви кишели движением. Его слуховые рецепторы принесли такую какофонию визга, щебета и криков, что ему пришлось убавить их чувствительность.

И вот он сошел со сходни — несколько вмятин в форме ступней остались в траве и грязи. Его приборы гнали ровный поток данных наверх, на корабль, чтобы группа Хиерон следила и присылала ему свои анализы. Кислород, температура, давление — все ровно так, как ему хотелось бы. Разве что чуток жарковато в этот солнечный-пресолнечный день, так что вентиляторы скафандра зашевелились, компенсируя, но с этим он мог жить. С этим мог жить человеческий род.

Образцы с беспилотных дронов у них уже были, но его команда, выходя парами, взяла еще. Они срезали траву и срывали листья, сорвали и одну соблазнительную на вид ягоду. Один попытался поймать длинноухого скачущего травоеда — «кролик», подсказала Бартилоу по связи, прислав картинку чего-то, пожалуй, отчасти похожего на тварь, на которую смотрел Киеравен, — но существо оказалось слишком проворным. Не настолько проворным, чтобы увернуться от пули, как выяснилось. Так что образец они добыли, но никаких трюков он больше показывать не будет.

Эхо выстрела заглушило гомон с деревьев. Оно словно раскатилось по всему девственно-новому миру. Внутри у Киеравена что-то сжалось. В ожидании, что боги, или хозяева, или чудовища этого места восстанут и вынесут свой приговор.

Тишина и ничего. Потом хор деревьев вернулся. Будто никакого вторжения, никакого святотатства и не было совершено. Будто их простили.

— Ладно, Фенник, — сказал он. — Твой черед.

Фенник кивнула. В нее вкачали все прививки и профилактические средства, какие только сумели придумать люди Хиерон. Если Киеравен оставил за собой честь первым поставить на этот мир человеческую ногу, то Фенник предстояло другое первенство.

Осторожными, выверенными движениями Доброволец расстегнула застежки шлема. Киеравен видел, как в дисплее ее забрала вспыхивают всевозможные предупреждения — и каждое по очереди отключается той властью, что он ей даровал. Она сняла шлем. Ее глаза на миг метнулись к нему, прежде чем она сделала первый вдох. Ничего такого, что могло бы ей навредить, они уловить не могли. Ни токсинов, ни прионов, ни смертоносной чумы — но они не знали того, чего не знали, и вот вам испытание. Фенник дышала и дышала, потом вернула шлем на место. Самокарантин — из скафандра в герметичный лабораторный бокс, где люди Хиерон осмотрят ее и подождут, не умрет ли она.

С этим было покончено, и пора было уходить. Они прибыли сюда не исследовать, не втыкать флаг, не начинать колонизацию. Они прибыли взять пробы, дать приборам потикать и посмотреть, умрет ли Фенник. Киеравен уже, собственно, поворачивался, чтобы идти, когда оно вышло из деревьев.

Призванное выстрелом? Приманенное запахом живой человеческой плоти, выпущенным, когда Фенник сняла шлем? Киеравен понятия не имел. Логичнее всего — просто продиралось сквозь деревья к реке напиться и не имело к ним никакого отношения; гипотеза, в которую он ни на миг не поверил.

В холке оно было выше него. Холка была самой высокой его частью, ощетинившейся зазубренной пилой костяных шипов. Голова была длиннорылой, челюсти отягощены изогнутой путаницей клыков. Уродливая и функциональная, как ковш-захват землеройного автоматона, и столь же готовая обратиться в оружие. Оно было огромным — три тонны мышц и костей, покрытых грубой серой шерстью. Голову бугрили наросты и пластины органической брони, что выглядела плотнее и действеннее пластикового панциря их скафандров. Где-то там сидели маленькие красные глазки, поблескивавшие злобой. Он, конечно, это воображал. Это было животное. Никак оно не могло ненавидеть его настолько, насколько ему это чувствовалось.

— Отходите к шаттлу, — велел он команде. — Готовьте шлюз к прокачке.

Тварь сделала тяжелый шаг вперед. Он ощутил его сквозь подошвы. Что-то первобытное в его сердце и нутре говорило с ним: об охотнике, ставшем добычей, о кострах в ночи и глазах во тьме. К тому времени, как «Мардук» отбыл, на Земле не осталось ни хищников, ни вообще крупных животных. У Киеравена не было чувства доисторического, не было понимания минувших эпох, когда Земля кишела мегафауной. Он и его команда были, пожалуй, первыми людьми за тысячелетия, у кого случилась такая встреча.