Дети Раздора

Керн больше не была земным némesis. Она была где-то там, снаружи, трудилась над вереницей подходящих экзопланет, применяя собственные методы ускоренного экогенеза. Она отхватила все лучшие варианты из всех обследованных внесолнечных миров. Хартманду пришлось изрядно потрудиться, чтобы застолбить вот этот для собственного пользования, и это неравенство в вооружении показывало, до чего скверно он проиграл войну на небесах.

Отголоски последнего восклицания Дорчесон угасли в хлопотливых закоулках хартмандовых владений. Оба уставились на нее. Пара мерзких типов, подумала Котт. Будь они секс-ботами, она отправила бы их обратно на завод. Еще один смешок прорвал ее самоконтроль и подстегнул их коллективную злость. Они знали, что она над ними смеется. Она всегда над ними смеялась. Что еще, честно говоря, было у нее, чтобы сохранять рассудок? Жизнь Дорчесон, состоявшая из вечных обид и ядовитости, оставила ей постоянно опущенные уголки рта и вздернутый нос, будто все вокруг воняло и она вот-вот готова была об этом упомянуть. Она была коренастой женщиной, и комбинезоны Отдела Здоровья и Гигиены, по прикидкам Котт, ее отнюдь не красили. Не то чтобы они вообще были особо выигрышной одеждой — их проектировал Милнер, а в моде он не смыслил ни черта. Хартманд, с другой стороны, обладал одним из тех лиц, что хорошо выходят на изображениях. Тот снимок, где он повелительно вглядывался в даль судьбы, был безусловно лучшим его ракурсом. Беда была в том, что вживую он застрял таким. Хмурость, гримаса, взгляд. Она прикидывала, что дело, вероятно, в операции, которая должна была сделать его больше похожим на того человека, каким ему полагалось быть, и которая застыла, как твердый пластик. Будто его лицо стало маской его собственных черт, изготовленной каким-то дешевоватым производственным процессом. Она почти удивлялась, не видя наплывов от формы. Еще один смешок.

— Итак, ты выключил свою трещалку, — томно сказала она, глядя, как эта парочка ерзает, дергается и клянет ее ко всем чертям за то, что она не переходит к сути.

— Тебе не пришло в голову, что это, может быть, намек: я хочу уединения для работы? — едко спросил ее Хартманд.

Не пришло, по правде говоря. Она предположила, что он либо накачивается стимуляторами, либо предается какой-нибудь автоматизированной плотской утехе в купели, либо слушает те самомотивационные аудиопетли, которые, как она знала, у него имелись. Вероятно, что-то из этого — или всё разом — и имело место, пока Дорчесон не опередила ее в прорыве его крепости уединения.

— Пил, — сказала она, растягивая разоблачение, — учинил кое-что. На что тебе надо взглянуть.

— Пил вызвал меня? — рявкнул Хартманд.

— В смысле нет, не вызвал, и не Пил, — протянула Котт. — Он просто взял и учинил кое-что. И тебе стоит пойти посмотреть. Потому что, возможно, он запорол все представление. Опять. В смысле, ты же знаешь Пила. Пушка без лафета. — Ее ум, все еще занятый религиозностью того полотна и общим хартмандовым самомнением о собственной божественности, подсказал: канон без лафета, — и это вызвало новый приступ самодовольного веселья. Она была, как она прекрасно сознавала, не так забавна, как ей казалось, но в этой компании была самым забавным, что имелось в наличии.

Если дело настолько серьезное, решил Хартманд, им нужен полный сбор. Если он наконец собрался низвергнуть одного из своих собратьев-ангелов, он хотел, чтобы это стало наглядным уроком всем уцелевшим. Так что, прежде чем схлестнуться с Пилом, пришлось растолкать Милнера. А еще это было потому, знала Котт, что Милнер был креатурой Хартманда, и, если уж намечалась разборка между Великими Людьми, Хартманд желал численного превосходства.

Гери Хартманд и Суи Дорчесон были промышленными новаторами. Они застолбили свои притязания на мировое влияние и ресурсы, гоня технологию вперед. Гоня ее туда, куда конкурентам не дотянуться, а затем загоняя ее в угол, где ее можно было удобно свалить и нарезать с нее славные прибыльные ломти.

Сама же Котт вышла из очень забавного места, как ей это виделось. Из совершенно особого места, где она проделывала очень забавные вещи для крайне занятных корпораций и правительств в обмен на положительно уморительные суммы денег, под абсолютное обещание, что никогда и никому не станет разъяснять шутку — вдруг это кого-нибудь оскорбит. Промышленный шпионаж, стало быть. Который в наши дни (в наши дни? в те дни, само собой, раз они были в пятидесяти годах от Земли, если считать по прямой, как летит вымерзшая в вакууме ворона) обыкновенно плавно перетекал в шпионаж вообще, потому что бизнес от управления толком не отделишь. Она работала на Хартманда. Работала на Дорчесон. Она разработала набор фирменных систем обработки данных, которые, хотя и предназначались для обработки данных людей, не дававших согласия на подобное лапанье, работали еще и как полунезависимые организаторы в любой информационной системе. Ее разработка позволяла структурам взаимосвязанного смысла возникать и развиваться автономно, что было в точности тем, чего искал Хартманд, чтобы его терраформаторские мечты заработали. Она — вопреки тому, на что неоднократно намекала Дорчесон, — не выбила себе место на «Панкреаторе» шантажом. Она свое место заслужила.

Что до других двоих — что ж, скоро они доберутся до Пила и увидят, какое безумие он состряпал, которое обгадит весь проект на планете. Пил был безумен, но это было безумие, с которым Котт умела управляться. Один из тех людей, у которых нет заслонов и границ, чтобы удержать их от того, чтобы просто взять и сделать все, что покажется его издерганному уму хорошей идеей. В отличие от столь же безудержного Хартманда, Пил хотя бы не был при этом мудаком. Он не станет ни с того ни с сего командовать роботам выкинуть кого-нибудь из товарищей по экипажу в космос. Хотя, если он и дальше будет просто творить что попало и провоцировать Хартманда, то он, вероятно, представлял большую опасность для миссии — по чистой халатности.

А вот Милнер… Милнера-то Котт не вполне понимала. Он вроде бы и был поддакивателем — всякий раз, когда они с Хартмандом оказывались в одной комнате. Но, предоставленный самому себе, Милнер умел заполнить все часы своего дня лучше любого из них — то есть все часы, учитывая имплантаты Дорчесон, заменяющие сон. Только вот заполнял Милнер эти часы… идиотской ерундой. Организационными штуками, перекладыванием бумажек — виртуальных бумажек. Он был по кибернетике и логистике, и, учитывая, что всю черную работу за них делал Домус, она бы подумала, что свободное время Милнер будет проводить на лежаке с коктейлем в руке. Вместо чего он большей частью торчал на совещаниях.

Совещаниях — на корабле с четырьмя другими людьми, ни один из которых на совещания не ходил. Находиться без малого в тридцати световых годах от Земли означало, что задержка связи превратила бы каждое «кто за» в упражнение по вытягиванию неизвестности за пределы терпимости любого здравомыслящего человека. Но Милнер очень настаивал, что должен отчитываться перед инвесторами, акционерами и партнерами там, на Земле. Не имея, конечно, для этого сколько-нибудь осмысленной возможности. У проекта Хартманда были ресурсы и столько же автономии от иных властей, сколько было у любого из мятежных ангелов. Не было никакой нужды проделывать все эти нудные упражнения для галочки, которые они всем обещали проделывать. Оставалось лишь предположить, что Оттису Милнеру это и вправду нравилось.

Когда они прибыли в его каюту, он сидел за столом, серьезно обращаясь ко всем членам правления и представителям инвесторов, отбивая их запросы и распоряжаясь, чтобы велся протокол. Оттис Милнер — и голографические факсимиле дюжины других людей. Причем даже не просто пустые изображения, знала Котт. Каждое из этих призрачных лиц принадлежало человеку, который перед отбытием прошел поверхностную загрузку личности в Домус, чтобы его действующий двойник мог поднимать те вопросы, какие они были склонны поднимать, — здесь, на проекте. Это казалось безумием, но было законно. С этими полуодержимыми куклами вокруг стола Милнера всякое решение имело обязывающее, ежемгновенное согласие всех, чьи ресурсы и интеллектуальную собственность они умыкнули. Бюрократическая ловкость рук, которую Хартманд с Милнером убедили людей принять там, на Земле, и которая годами смазывала колеса коммерции, пока практика не стала второй натурой. Котт полагала, что Милнер бросит эту комедию, как только они прибудут, но, по всей видимости, это была не комедия. Милнеру просто нравилось играть в куколки. Она начинала думать, что он безумнее старика Пила.