Дети Раздора

— Мастер Хартманд сейчас на совещании с доктором Дорчесон, — сообщил ей Домус. У Домуса был женский голос, мягкий и услужливый, и это слегка коробило Котт. Но не то чтобы она не знала, что за публика ее товарищи, прежде чем к ним примкнуть.

— Прекрасно. Мне и с ней тоже надо поговорить. Двое одним махом. Пик эффективности. Впусти меня, — сказала она Домусу. Система была достаточно сложна, чтобы истолковать ее слова, тон, выражение лица и позу и выдать понимание с точностью в девяносто пять процентов того, что она хотела заставить его думать, будто она имеет в виду, — и каковы ее допуски; когда соблюдать формальности, а когда закрыть глаза на правила. Иначе он никогда не смог бы работать на Гери Хартманда — тот, честно говоря, зашвырнул бы его в солнце. Или в ту звезду там, снаружи, звезду их мира, которая была не солнцем.

Дверь открылась, преподав Котт наглядный урок того, до чего хороша звукоизоляция «Панкреатора», потому что внутри бушевала полноценная перебранка. В космосе никто не услышит твоей грызни. Дорчесон и Хартманд сцепились не на жизнь, а на смерть из-за… ну, она даже толком не поняла из-за чего. Личные проекты Дорчесон душили, потому что Хартманд переправил изрядный кусок мобильной доли ресурсов Пилу. Хартманд был Номером Один (хмык), так что ему и решать, кому достается львиная доля массы, производственных мощностей и вычислительного времени. На поверхности дело было в этом. Работа Дорчесон касалась геологической матрицы, и эта женщина полагала, что, учитывая, какие ранние стоят дни в их персональном мифе о Сотворении, ей полагается все, чего она пожелает, а все прочие пусть бьют баклуши или устраивают гонки на самокатах вокруг вращающейся секции. Вот только геонауки Дорчесон были, по мнению всех остальных, того невдохновенного пошиба. Никакой она была не новатор. Не разрушитель устоев. Она-то, конечно, продала себя как такового, чтобы застолбить место на корабле, — хотя ее собственный корпоративный финансовый взнос тоже был, разумеется, обязательным условием. А теперь, когда они прибыли и заполучили планетарный холст, чтобы намалевать на нем свои имена, она принялась плестись по кругу. Отсюда и ресурсы, отведенные Пилу, который наобещал поистине безумных вещей. Отсюда и этот ор.

Честно говоря, поразительно, что Хартманд до сих пор попросту не нажал на кнопку в отношении своего мятежного Номера Два. Дорчесон не отступала — она была ядовита, у нее была вся эта телесная риторика доминирования и зреющего насилия, и она визжала. Боже, как она визжала. Котт не любила тыкать этим в лицо единственной, кроме нее, женщине на борту, но Дорчесон в полном гневе была как скрежет ногтей по грифельной доске. Вот только Хартманд этим питался. Таково было ее удивительное открытие насчет Великого Я Есмь с «Панкреатора». Ему нужен был кто-то, кто сцепится с ним не на жизнь, а на смерть, — кого он мог бы попросту презирать сверху вниз и отмахиваться. Дорчесон была сплошь лай и ноль процентов укуса. Безопасная соперница, узаконенный шут при короле. Из-за того, как Хартманд надул их всех, устраивая тут, снаружи, свое личное космическое феодальное владение. Она могла разоряться и разоряться, но все это были слова, которые никогда не смогут ему навредить. Все палки и камни он приберег для личного пользования.

Дорчесон навсегда останется лишь Номером Два, и она понимала, что это значит, ничуть не хуже самого Хартманда. Так что это был конкурс на дальность струи, в котором нынешний Номер Один был обречен побеждать.

Котт подавила смешок, подкативший как раз в тот момент, когда она углубилась достаточно далеко сквозь хартмандовы комнаты дисплеев и игр — ложементы, купели во весь рост и странно стерильное пространство Иммерсивной Всесенсорной комнаты, которая всегда наводила ее на мысль о старомодных психушках, вплоть до слива в полу. Писк ее веселья все же прорвался наружу, и они перестали орать друг на друга, чтобы обратить свои грозовые взгляды на нее.

— Не обращайте на меня внимания, — сказала она им, лучезарно одарив их своей лучшей улыбкой. — Продолжайте, продолжайте. На чем вы там остановились — что говорят последние результаты съемки?

Святилище Хартманда, где Дорчесон загнала его в угол, говорило о многом. Одним словом, это была молельня. Не какой-то вере как таковой, но культу гениальной личности. Вот они здесь, в ключевой точке Истории, и Хартманд — Великий Человек, явившийся, чтобы ею править. Он утверждал, в свойственной ему гладкой манере, что все это устроено нарочно, дабы сосредоточить его ум на важных вещах. Улучшении человечества. Будущем человеческого рода среди звезд. Но не это, на взгляд Котт, все это на самом деле говорило. Это была агиография некоего Гери Хартманда. Живописное полотно, над которым собственные черты этого человека сурово нависали над своим живым образцом, глядя в некую воображаемую даль с душком предначертанной судьбы. Под этим непомерным голографическим ликом тянулся целый парад земных вещей, подпадавших под его владычество. Корпоративные логотипы, машинерия индустрии, иконография международной коммерции. И люди, конечно. Какие-то безликие фигуры, наряженные так, чтобы обозначить различные ремесла, которыми они промышляли у него на службе, в подобающе подчиненных позах, с выражением лиц пристойно-благодарным за дарованную возможность заработать крошку с его стола. И другие, к которым Котт могла подставить имена. Государственные мужи, что его поддерживали, бывшие корпоративные партнеры, которых он обошел, демагоги, что обратили свои медоточивые речи ему во славу. Некоторые из его жен — те, с кем он расстался на условиях получше. И, в нижнем левом углу вида, на месте, что традиционно отводилось бы Аду в религиозном искусстве, — остальные. Лица хулителей и противников Хартманда. Она подозревала, что если он и извлекал какую-то пользу из созерцания этого примечательного произведения искусства, то именно с той стороны. Хартманд питался ненавистью, по мнению Котт. Отчасти этим и объяснялось, почему товарищи-визионеры, которых он позвал в этот проект, не были попросту лизоблюдами и поддакивателями, как она могла бы ожидать. Хартмандовы небеса были пусты, если не содержали тех, кого он мог одновременно видеть достойными противниками и подавлять без угрозы мятежа.

В той дьявольской толпе были несимпатичные говорящие головы из медиа. Были те политиканы, что противились его новшествам и восхождению — из принципа или просто потому, что поставили на другую лошадь. Больше же всего было крупных фигур научно-технического сектора, что не встали в строй. Особенно тех, кто одержал над ним верх, — кто с большей проницательностью захватил воображение публики и ее кошелек. Для них Гери Хартманд приберег самую стойкую свою ненависть. И одну — превыше всех прочих: величайшего дьявола в парламенте Ада, главного беса этого земного Пандемониума. Женщину с длинным оливковым лицом и костлявыми чертами. Хотя художнику явно было велено ее окарикатурить, холодное презрение оригинала все равно проступало — будто это было качество, которое нельзя убрать, не вынув вместе с ним и саму керновость. Земной némesis Хартманда, та женщина. Аврана Керн, королева терраформаторов. Что — при внезапном, как поворот в третьем акте, перевороте — на деле и делало Хартманда с товарищами мятежными ангелами, крадущимися прочь, в какой-то не осмотренный оком уголок космоса, — оком того бесстрастного и, вероятно, социопатичного бога.

Котт видела, как ее собственные проекты рушились из-за ревности, хапужества и нежелания делиться, свойственных Керн. А значит, Керн была зеркалом Хартманда, ничуть не лучше. Разница между ними была лишь в том, что Керн кинула Котт во время своей большой свары с Хартмандом, тогда как сам Хартманд предложил Котт место на ковчеге, когда с прочими вариантами у нее было туго. И Хартманд посулил в проекте определенный уровень автономии — их собственное терраформирование, где Котт могла бы порезвиться. Никто в экипаже Керн не смог бы и пальцем шевельнуть, не будь к тому пальцу привязана ниточка, за которую дернула Керн, — в этом Котт была совершенно уверена.