Дети Раздора

6.5

На заре ковчежной программы грузы поднимали на орбиту лифтами. Дар Древних. Не сами физические сооружения — их-то возводили люди Косимир, — а секрет того, как их строить. Формулы и производственный процесс для материалов, достаточно легких и прочных для этакой фантасмагорической конструкции. Вот только поколение спустя выяснилось, что, пожалуй, они поняли этот процесс не так уж хорошо. Лифты начали отказывать. Косимир видела записи первой катастрофы. С точки за километры оттуда — вид на истонченную колонну, что тянулась от огромного кулака своей якорной точки в самое небо. Череда колоссальных щелчков, будто пушки самого Господа. Краткий, дрожащий увеличенный кадр, скрученная структура троса кажется почти размытой по мере того, как ее нити расходятся. Грузовые контейнеры, каждый — тонны груза, добычи, людей, замирают в своем восхождении. Мертвенная тишина, а потом…

Случилось волшебство. Для Косимир — она как раз тогда заканчивала инженерную подготовку, так что не ребенок, но все же — это было сверхъестественное зрелище. Совершенно за пределами ее способности в такое поверить, пусть даже она понимала расчеты и знала, что это правда. Смотреть, как небо забирает обратно эту невозможную конструкцию. Видеть, как весь трос от точки разрыва просто… возносится. Хлестким взмахом уходит в космос, увлекаемый выброшенным импульсом собственной центробежной силы. Уничтожая на своем пути недостроенный ковчег, порождая во все стороны обширный разлет губительной шрапнели, — и прочь. Исследовать космос. Двести девятнадцать погибших и неисчислимые потери в грузах.

У них все еще оставалось четыре лифта, которые не отказали. Использовались только для грузов и регулярно проверялись инженерами, которых можно было бы задействовать в другом месте. Косимир, дожидавшейся собственного восхождения, это казалось неотвязным напоминанием: иногда дары Древних оказываются ловушками.

Переведенные слова Гери Хартманда, великого терраформатора, скреблись у нее в уме, кружа снова и снова. Мир не на обычных звездных картах. Та россыпь миров, что якобы дожидались последних беженцев с Земли, — и все же этот Хартманд отыскал еще один, свой собственный. Каким-то образом он в одиночку преобразил его в совершенный рай и разослал приглашения. Она в это не верила.

Вот только она стояла тут, готовясь подняться на «Мардук», у которого уже была проложена орбитальная траектория выхода, чтобы швырнуть ковчег к загадочному миру Хартманда. Если она и вправду считала это ложью — уж наверное, сказала бы «нет».

Вот только либо это ложь и она погибнет в космосе, либо найдет какой-нибудь жуткий адский мир и хотя бы попытается на нем жить, либо любая из миллиона прочих возможных смертей и ужасов — либо же она остается на Земле и умирает. Приговор единственный и не подлежащий обжалованию. Она играла по вероятностям, принимая давнее предложение убежища от Хартманда. Что еще оставалось? Она видела прогнозы, графики, где линии шли только вниз. Управление не стеснялось ими делиться. Надежда, Разочарование, Приятие.

— Ламия Косимир, верно?

Косимир отвела взгляд от стартового поля. Невысокий мужчина с аккуратно подстриженной остроконечной бородкой всматривался в нее, сверяя ее лицо с маленьким экраном. У него были оптические протезы, из тех, что поновее, — которые просто лепят снаружи, поверх глаз. Минимально инвазивные, минимально эстетичные. Металлизированные пластиковые ободки и две круглые пустоты там, где полагалось быть глазам, — вбирающие свет всех частот и не отдающие ничего наружу. Зрелище, от которого делалось не по себе, когда видишь его впервые, но на Земле хватало тератогенов, что бьют по глазам. К такому исправлению привыкали.

Он представился Денизоном Киеравеном. Он был ее начальником безопасности. Разумеется, она знала, что унаследовала экипаж от Олумо, и подзубрила их досье, но снимок Киеравена относился к его пестрому прошлому до вербовки и был еще без новых глаз.

Он изучал ее — немигающим, всевидящим взглядом. Безопасность все-таки была мрачноватой изнанкой реальности. Инженерия, Наука, Командование — все они были сугубо функциональны. Классика была неуклюжей необходимостью: ведь если карты и хроники правдивы, они уж наверняка отыщут там, среди звезд, какую-нибудь технологию или знание Древних. Безопасность же… Что ж, для виду новые миры могли таить опасности, которые способна отразить горстка людей с оружием. Но всякий знал, что настоящая причина, по которой в Ключевой экипаж входила Безопасность, — управлять людьми на борту ковчегов. На такого рода миссии приходилось урезать любезности вроде прав личности. Капитану, возможно, придется принимать ужасные решения ради блага корабля в целом. А Безопасности, возможно, придется эти решения приводить в исполнение. Косимир была тем самым капитаном, а Киеравен, со своими чудовищными глазами, — тем самым исполнителем.

Она стиснула его плечо. Слово «исполнитель» наводило на мысль о мясистой громиле, но он был аккуратным, компактным — на двадцать сантиметров и немало килограммов меньше нее.

— Остальные уже там, наверху, — сказал он, вставляя слова между ревами стартующих шаттлов. Угловатые суда-контейнеровозы с громом уходили вертикально в небо. По одному, по два, по три разом — третий качнулся, лихорадочно выправляя свой курс вверх, когда какая-то система дала сбой. Косимир поморщилась. Вот беда с инженерной подготовкой: ты точно знаешь, сколькими способами штука может пойти наперекосяк.

Слова Киеравена уязвили ее, потому что за ними открывалась целая история отношений между Олумо и его экипажем, из которой она была исключена. Она — та, что пришла позже. Необъяснимая.

— Ты веришь во всю эту историю с Хартмандом? — спросила она его, потому что на чем еще им было сойтись?

— Не особо, — сказал он. Сухая усмешка на губах возместила совиное отсутствие выражения выше.

— А Олумо верил?

— Не особо. А ты?

Их вызвали на посадку — вместе с целой оравой орбитальных техников и горсткой других членов экипажа. Она приметила нашивки трех разных кораблей. Они были, как она мучительно сознавала, замыкающим хвостом ковчежной программы. После «Мардука» запускать оставалось немного. И все же столько людей оставалось позади.

— Между нами, прямо сейчас, Денизон? — сказала она. — Я поддерживаю всеобщее «не особо». Но как только мы окажемся там, наверху? С экипажем, перед самым стартом? Я буду верить на сто процентов, всем сердцем, что мы найдем мир, на котором сможем жить, и слышать не пожелаю ни единого слова против. — Иногда ложная надежда лучше, чем никакой. Пусть завтрашний день разбирается с разочарованиями.