Дети Раздора

5.3

Была её очередь. Она так вежливо ждала. Наблюдала, как каждый из остальных становится тем богом, которого ей самой хотелось от жизни. Чтобы они могли изгадить то, что она построила, обмочить всю планету своими идиотскими соображениями. Впустую тратятся на них. Что за божества, в конце-то концов, из них получались? Дорчесон — гневливая и мстительная, свирепая с произволом. Хартманд — уж точно из тех тщеславных божеств, что требуют поклонения, а игру заранее подтасовывают против собственного творения, — чтобы обрушивать кары на верных за то, что не соответствуют его стандартам. Милнер — из тех, кто раздаёт длиннющие списки бессмысленных и не относящихся к делу правил и требований, пытаясь всё пересчитать и разложить по полочкам. А Пил? Честно говоря, что-то вроде пра-творца — выкашлял мир и уделяет ему после этого не сильно больше внимания. Просто плывёт по великому кайфу от Смыкания собственного мозга со всей биосферой Хартленда. Скорее исходный материал, из которого сделан мир, чем его действующий правящий демиург.

Сама Котт, разумеется, была подходящей кандидаткой на божественность. У неё, из всех них, было хотя бы наполовину пристойное чувство юмора. Когда ты Бог, надо уметь смеяться. Трикстер — тот, кто может смотреть на страдания безумных, полусформированных тварей, пытающихся исполнить какое-то совершенно не туда направленное эволюционное предназначение, — и посмеиваться. Посмеивание, может, и не выглядит как поступок благодетельного создателя, но чёрт возьми, это уж лучше того, что могли бы предложить остальные. По крайней мере, в этом посмеивании были семена приязни. Забавляться злоключениями своего Эдема — по крайней мере, значит его ценить, пусть хоть только как игрушку. В некой бесконечно малой мере ей было не всё равно.

Последний припадок Хартманда был про размеры тела. На данный момент самое крупное сухопутное существо, какое им удавалось породить, было примерно с ласку размером и общей формы примерно как у ласки. Хартманду хотелось львов, тигров и медведей. Или, во всяком случае, таких их итераций, которых нельзя было бы засунуть в карман.

Заступление на смену всегда было поучительным — приходилось выискивать следы чужих лап на её ладненьком чистеньком творении. Смотреть, что из её они разломали — по некомпетентности или из чистой пакости. Находить, что из ихнего ей придётся разбирать, — потому что они завели свои дурно рождённые создания в очередной странный тупик, где то колени работают не так, то не переваривается какой-нибудь необходимый белок. И всякий раз где-нибудь по краям пробирались жуки. Жуки определённо составляли собственную фракцию — и одной из причин, по которой Хартманд хотел крупных мясистых зверей, было то, что прямо сейчас самые крупные жуки, вернись они, попросту растопчут в лепёшку их позвоночно-подобных. Само упорство этого платоновского идеала жучности начинало наводить на Хартманда страх, — подозревала Котт. Спи он вообще — просыпался бы в поту от кошмаров про членистые ноги и щёлкающие мандибулы. С учётом того, что все они были модифицированы так, чтобы не спать, — эти кошмары никуда не девались, а просто накапливались внутри, не находя выхода наружу. Разливались у него в голове, как капли яда в бокале вина. Их господин и повелитель, по прикидкам Котт, сходил с ума.

А это означало, что тратить своё время в качестве бога на негласное поощрение всей этой жучьей возни было, вероятно, отвратительной идеей, — но где ещё взять радости в жизни? Как и во многих прекрасных вещах, идея первым пришла Пилу в голову. Она обнаружила несколько его характерных отметин в одном из предыдущих жучьих нашествий. Он старался быть тонок, — но у большинства тварей и переделок был свой отпечаток личности. У каждого из её сотоварищей была подпись — манера, с какой он делал дела. Так что можно было понять, что Пил подкидывал жукам дровишек. Находил способы восстановить их в тёмных углах биосферы. В спрятанных нишах пещер, в глубоком море, у корней мира, — откуда они через поколения могли извергнуться, чтобы ужасать и приводить в трепет верховного бога пантеона. Пил устраивал Хартманду газлайтинг посредством жуков. Обнаружив это, Котт могла бы либо сдать его начальству ради спокойной жизни, либо замести за ним следы и продолжать его дело — ради потехи. Свой выбор она сделала, — и потеха последовала.

Хартманд рано или поздно сорвётся. И полный контроль над всеми системами «Панкреатора», особенно над громилами-роботами, у него по-прежнему сохранялся. Она пробовала подъезжать к Милнеру — насчёт бэкдоров, которые тот наверняка оставил в системе. Милнер только шире распахивал глаза и обнажал зубы в этой своей улыбке-решётке для радиатора, за которой не стояло ровным счётом никакого мыслительного процесса. Он уверял, что подобных вещей, разумеется, нет. Он, добрый слуга великого Гери Хартманда, никогда бы и не помыслил узурпировать прерогативы своего господина и повелителя.

За неимением этого она соорудила у себя в архивах Домуса маленький тайничок, категорически устанавливавший, что во всём виноват Пил. Возможно, Пил сделал у себя то же самое насчёт неё, — но она полагала, что мешать грязь на другого умеет лучше, чем Пил когда-либо сумеет. А если ей всё-таки придётся принести его в жертву гневу Хартманда, — что ж, этот тип сам напросился.

В промежутке, пока эта конкретная гроза ещё не грянула, она подпихивала жуков к новым излишествам мерзостных форм и повадок и божественно-приятно похихикивала над тем, как всё это устроит Хартманду вопящий кошмар.

Смена Милнера оставила им переизбыток мелких видов травоядных — по какой-то причине именно к такому у него лежала душа. Возможно, он пытался уравновесить пристрастие своего господина и повелителя к царственным хищникам, — которое обычно порождало опасно перекошенную пищевую цепь, уже начинавшую рушиться к тому моменту, когда за штурвал садился кто-то другой. Котт также некоторое время занималась тем, что подавала в целый ряд растительных биомов дополнительное напряжение — больше производительности, больше эффективности, — и подкидывала кое-какие токсины, чтобы выкосить кучку мышей и кроликов или что там ещё было такое, во что Милнер так глубоко вложился. Ей подумалось — не впервые, — что если бы они на самом деле работали как команда, они бы, вероятно, уже добрались до слонов, обезьян, дельфинов и всякого такого. Но каждый из них тратил изрядное количество своего божественного времени на то, чтобы отменять то, что виделось им ошибками собратьев-божеств, — или попросту разбирать до основания из общих соображений. Так что их общий Эдем ковылял по два шага вперёд, шаг назад — плюс переменное число шагов вбок. Творение по комиссии. И, вопреки любви Милнера к совещаниям, согласованной повестки дня не существовало. Всё это был Прочий раздел разного.

И всё же прогресс был. Это Планета Хартленд и План Хартманда. У него есть намерение и направление, в котором продвигаться. Отчего вся эта затея ощущалась странно бессмысленной. За исключением той части, где она подкручивала все шестерни спрятанными жучьими нашествиями, — чтобы свести с ума самого опасного человека на «Панкреаторе».

Что ж, оставалось только смеяться. Больше ничего и не осталось.