Дети Раздора

5.4

Когда она вернулась к себе, стало ещё хуже. Ей отчаянно не хотелось расставаться со своей божественностью, спускать со Смыкания воздух. Терять то величие — знание, что по её воле мириады мириад существ ползают, извиваются и плавают. Пил уверял: по этому видно, о чём люди думают. Смотри на планету внизу — на неестественное расползание биомов, на удар свеженасиженных видов, что живут, процветают, дают потомство, — которое опять изменено. Дарвин на психотропах. Дарвин, свергающий Бога, чтобы занять уютное кресло. Даже погода отражает настроения и желания текущего демиурга, — говорил Пил. Потому что, хотя погода как таковая в биосферу не входит, совокупное действие всех этих кишащих жизней влияет на неё мириадами тонких способов. Впрочем, с учётом мыслей Котт о таких предметах, как долголетие Кена Пила, — она полагала, что читать её мысли сколько-нибудь точно он всё же не может, иначе она бы не проснулась.

Она проснулась — и Пил уже был готов занять её место в горячем кресле, там же, в командном узле. Роботы дезинфицировали и заменяли трубки и шланги — готовя их к введению в его интимные полости. Она встретилась с ним взглядом. Он лукаво подмигнул. Она ухмыльнулась. Просто пара новаторов-вольнодумцев, каждый из которых занят своим лучшим делом. Мира и божественности хватит на всех, — не надо жадничать.

Через весь узел Милнер, Дорчесон и Хартманд слушали передачи с Земли. Скоро и она к ним подсядет. Развлечение под названием «наблюдаем аварию» — и, судя по злобно-довольным лицам её коллег, за время её отсутствия отодвинуть себя от края никто там не сумел.

У неё случился один из тех мигов самопознания, каких она обычно всеми силами избегала. Мы тут сделали хорошую штуку. Странно прозаическая мысль — и величайшее преуменьшение вселенной. Хорошую штуку. Дело в том, что все они впятером, невзирая на трубный глас Хартманда о противоположном, за свои жизни не сделали, по правде говоря, ничего сколько-нибудь ценного. Присваивали чужие сотворённое; получали за это признание и обожание; ломали, расстраивали и разоряли великое множество вещей, — часть из которых, вероятно, была хорошей. Часть из которых могла бы спасти тысячи, но была коммерчески неудобной. Или же в сломанном виде приносила достаточную краткосрочную выгоду, чтобы обесценить долгосрочные плюсы. Такая жизнь. Такой бизнес. Так играют в эту игру. Но Котт, возможно, единственная из всего пантеона, могла посмотреть на их совокупные карьеры на Земле и признать: они не помогли ни в чём и никогда. Они не столько продвигали дело прогресса, сколько ехали на нём, как клещ, — разжирев на том, что могли высосать. А вот это.

Смыкание — это была вещь. Опыт, превосходящий всё, чего когда-либо достигало человечество. Правда, они на него попросту наткнулись. Кустарная заплатка, наложенная Пилом на её данные по системам связи, — потому что их великий план ускоренного терраформирования тупо не сработал. Но каким-то образом в этой нелепой лоскутной попытке они создали нечто трансцендентное. Нечто такое, что могло бы стать колоссальным даром. Миры на заказ, расширение горизонтов человечества. Слияние с природой, — как блеяли все эти нелепые зелёные спасители дома. Но Котт знала, что делиться они не станут никогда. Это — только для их пятёрки, — и то лишь потому, что оно оказалось больше того, с чем каждый из них по отдельности справлялся. Это никогда не будет развёрнуто на общее благо человечества. Мнимые колонисты, о которых уверял Хартманд, что они уже в пути, никогда не получат свою очередь в божьем кресле. Это — только для пантеона, — и она видела, в этот незваный миг ясности, что они бездарно растрачивают такой дар. Ведут свои мелочные войны через доверенные типы там, на планете, — заламывают бесконечные возможности в захват, чтобы всё это в итоге было направлено на какую-то симулякру Земли, которой, пожалуй, никогда и толком-то не существовало. Величайшая игрушка и величайший инструмент во всей истории человечества, — а они дети скучающие, которые не сделают — а может, и не могут сделать — из этого ничего стоящего.

— Ой, стерла бы ты уже с себя это лицо оплёванного, — гаркнула через весь узел Дорчесон. — Скоро вернёшься в кресло. Как только отсидим свою очередь.

Котт ярко и хрупко ухмыльнулась — как стекло, — и подошла хихикать и подглядывать со стороны за агонией Земли.

— Понеслась, — сказал Хартманд. — «Консорциум Мир-Венис» только что аннексировал по факту всю Северную Африку, объявив её суверенной территорией порто-франко.

— Кто, чёрт возьми, — спросила Котт, — эти «Мир-Венис»?

Милнер отбарабанил названий семнадцать разных корпоративных династий, — часть из которых она узнала, — и все они, по всей видимости, слились в какой-то нечестивый финансовый союз. На данный момент — с десяток крупных игроков, — толкают и пихают друг друга ради истощающихся ресурсов Земли. Бизнес-структуры всех сортов, национальные государства, конфессии. Котт подозревала, что точные имена уже особого значения не имеют. Она задумалась, чем всё это кончилось. Они получали ежеминутные сводки, — но отделены от событий были десятилетиями. Там, дома, всё это уже закончилось. Странно тревожная мысль, — будто они слушают голоса призраков.

— Это ресурсы, разумеется, — сказал Милнер своим слегка гнусавым голосом. — В основном редкие элементы. Все дерутся вокруг астероидной добычи. Кто чем управляет. Пока ты была "погружена", был большой всплеск. — Пока ты была "погружена" — и двадцать лет назад. — Пара крупных игроков в космическом освоении сцепилась из-за этого. То есть на данный момент, если слушать нас сейчас, космос никто, вообще-то, не осваивает — потому что там всё делают автоматические боевые роботы, разносящие в клочья всё, что движется. Ах да, и партия радиоактивных материалов, которую должна была ловить окололунная рукавица, шмякнулась в северо-восточное побережье. Возможно, потому что её так наводили. Возможно, потому что они там в бою активно используют атакующий код, и он одичал и коррумпирует множество систем.

— Э-э, — сказала Котт. — Ясно.

Как-то ухмылка держалась. Ей казалось, будто она за ней прячется.

— В смысле, нет, это не ресурсы, разумеется, — сказала Дорчесон с некоторым удовлетворением. — Это, по крайней мере, имело бы смысл. У половины из них — идеология. А идеологии достаточно захватить и половину, чтобы она разнесла всё для всех. Проблема в том, что идиоты у власти поощряют этих религиозных психов. Пользуются ими как большой дубиной, чтобы стращать оппонентов. Пользуются ими как флагом, чтобы сплотить наихудшую разновидность общественной поддержки. — Она сморщила нос и закатила глаза, будто сама с энтузиазмом не занималась ровно тем же самым, там, дома. — А потом приходится давать им всё больше и больше, — пока уже не хвост виляет собакой. Это всё фанатики, соревнующиеся, кто хуже расскажет людям, как им жить. Плюс те, кто активно приветствует любой апокалипсис, потому что там-что-то-там-по-Писанию-что-то-там. — Её голос сочился презрением.

— Похоже, что понеслось и по Южной Европе, — заключил Хартманд, глядя на следующие сводки. — Это уже не идеология, разумеется. Просто отчаяние. Место заканчивается. Астероидная добыча так и не стала коммерческой — при такой-то конкуренции. С Марсом мы так и не разобрались. То есть, вся идея внесистемного терраформирования — это, в сущности, признание того, что в солнечной системе места, пригодного для человеческой жизни, нет. Ну, кроме Земли, разумеется. Части Земли, ещё пока. Кое-как.

Радостный смешок великого человека. Милнер беззаботно вторил: