Дети Раздора

4.4

После всего этого, после всей истории с погребением заживо, Алис — фальшивой Алис, той, что на планете, — особого выбора нет, кроме как идти. Позднее — слишком поздно, чтобы исправить ошибку, — она осознаёт, что выбор у неё как раз был, и заключался он в том, чтобы «оставаться на месте крушения», — что, разумеется, и было правильным решением. Только вот она не восприняла преждевременное погребение именно как крушение. Не поняла, что причина, по которой она видела над собой звёзды, — в том, что то, в чём она рухнула, пробило дыру в прежде сплошном пологе густой растительности. И ещё — она могла бы, скажем, залезть на дерево и попробовать высмотреть какой-нибудь ориентир, к которому стоило бы двинуться, — вместо того чтобы наугад забрести в чащу, что она и сделала. Ведомая идеей, что что-то делать — всегда лучше, чем не делать ничего, — что зачастую неправда. Её оправдание, если бы её загнали в угол этим вопросом: она, в общем, почти не имеет представления о том, кто она сейчас такая. У неё, вообще-то, есть некое «я» — постольку, поскольку оно есть у любого разумного существа, — но события, сформировавшие это «я», как будто вышибли из неё через затылок, так что там, где им положено быть, — только громыхающая пустота. Алис, Изумительная Девочка-Пустышка.

Само понятие симуляции, инопланетной машины она всё-таки помнит. И, очевидно, находится именно там, — потому что случающееся с ней сейчас — не то, чего можно было бы ожидать от Объективной Вселенной. Ни то, что случилось с ней, ни то, что сделала она. Всё это разрастание, уменьшение, поедание, всё в таком духе.

Пока она идёт сквозь густой лес, за ней наблюдают странные животные. Существа, кажущиеся почти земными, но нет. Как если бы кто-то описал кошку, скажем, или кролика, и художник — довольно способный, но без визуального образца — принялся их рисовать. Некоторые из них ухмыляются, когда она проходит мимо.

У неё есть смутное ощущение чего-то вроде «Приключений Алис до Крушения». Не то чтобы реальные воспоминания, а скорее — будто кто-то попытался вкратце их для неё пересказать. Ей чувствуется цепочка событий, в ходе которой она смертельно разочаровалась в пребывании в симуляции и пережила то, что попросту было психотическим срывом: она уже не могла ни принимать хоть что-то за реальное, ни быть довольной нереальностью происходящего. Это продолжало быть проблемой и после того, как она (или так ей казалось) вышла из симуляции и начала получать лечение, — что вынуждало курс терапии всё нарастать. Только вот, если исходить из её нынешних обстоятельств, либо у неё случился рецидив, а затем — амнезия на весь рецидив, либо...

Либо она никогда и не выходила. Либо и выход, и лечение, и терапевт, которого, ей кажется, она помнит яснее многих других вещей, — всё это было частью симуляции. Она потребовала от инопланетной машины, чтобы та её вылечила, — и та предоставила правдоподобный терапевтический сценарий, ничуть не более настоящий, чем всё остальное.

Это уже, на некоторое время, чересчур. Она неровно опускается на колени, чувствуя, как все её суставы тянет и рвёт. Из некоторых мест снова течёт кровь — потому что что-то только что вскрылось, — но всё это довольно быстро смыкается снова, и есть у неё другие поводы для беспокойства. Отчасти — экзистенциальный ужас, отчасти — тошнота. Не всеохватная телесная дурнота, а вежливое отстранённое понимание, что её сейчас вырвет, любезно предоставленная пауза, чтобы к этому приготовиться. Ура современным имплантам и достижениям нейротехнологий! Её рвёт. Приятнее, чем в предковой версии, от этого не становится, но она обнаруживает, что способна находиться от процесса на расстоянии. Разбирать его, как критик, готовящийся написать рецензию. Три из десяти, повторять не рекомендуется.

В ней есть какая-то часть, которая всем этим даже наслаждается. Часть, которая словно бы отделена от той её, что в данный момент выпускает содержимое собственного желудка на дерево. Странно, — потому что вся эта история с симуляцией означала стабильный рацион новизны на протяжении неизмеримого субъективного времени. Новизна должна была бы утратить свою новизну, — а это вот новое. У неё в голове что-то смотрит и получает удовольствие.

Вырывает её порядочным количеством земли, а также обломками каких-то костей и всего такого. Реликтами трапезы, ставшей одним из наиболее нереальных аспектов её послепогребально-эксгумационного опыта. Совершенно точно часть симуляции, — только вот симуляция обычно опускала нежелательные последствия действий. А рвота после такой еды — последствие логичное, но, безусловно, нежелательное.

Она поднимается, стряхивая с подбородка застрявший там позвонок. Бывали у неё дни и получше — и в симуляции, и вне её.

Она замечает одну конкретную кошко-подобную штуковину, наблюдающую за ней с ветвей дерева. Дерева — потому что оно к тому же и обезьяноподобное, — хотя полумесяц оскаленных зубов указывает на облигатное хищничество.

Алис поднимает застрявший позвонок. Он достаточно крупный, чтобы ей пришлось изрядно постараться, проталкивая его вверх по пищеводу и практически вывихивая челюсть. Её собственные отметины от зубов на нём выглядят как скромные надкусы. Кошко-обезьяноподобное перестаёт ухмыляться. Она швыряет в него костью — как общее объявление войны миру природы на этой планете, какой бы она ни была. Существо исчезает в листве.

Она идёт дальше. Не в каком-то определённом направлении, а просто потому, что идти лучше, чем не идти. Приблизительно на этом отрезке к ней приходит откровение, что как раз никуда не двигаться было бы решением поумнее. Но этот поезд уже ушёл. Её память — сеть, которая ловит одни дыры, и она не помнит, откуда пришла. Леса могут выглядеть удручающе одинаково, если ты такой посредственный лесничий, как Алис.

Тут-то она и встречает человека.

Людей она не ожидала. Судя по ощущению, это должен был быть один из тех эпизодов, где схема «Человек Против Природы». Но вот же — человек. Женщина, поменьше и потоньше Алис, а Алис и сама-то не крупная. Или же, может, она крупная, а эта женщина мелкая, — потому что взгляд Алис приходится сверху вниз, разница примерно в голову. У женщины тёмная кожа — отчасти наследственная, отчасти от солнца. У неё волосы песочного цвета. У неё одежда из того, что, как догадывается Алис, должно быть натуральными материалами. Ткани и, вероятно, шкуры. Металлические пряжки, застёжки и наконечники шнурков, и жилет из переплетённых лямок, поблёскивающий серебристой проволокой, — что-то вроде брони. И ещё у неё ружьё, и ружьё это направлено ровно на Алис, — потому что эта женщина в лесу как дома и, очевидно, услышала её издалека.

Алис нерешительно поднимает руку. Смотрит на руку. Рука не выглядит миролюбиво. Покрыта кровью и — тут придётся признать — рвотой, но в основном засохшей кровью. Не будь эта рука прикреплена к её собственному предплечью, Алис не пожелала бы иметь с ней никакого дела.

Глаза у женщины очень широко раскрыты, и её трясёт, — что, по мнению Алис, вовсе не то, что хотелось бы наблюдать у человека с ружьём. Её инстинкт — сделать так, чтобы людям стало полегче. Она делает шаг вперёд, разводит руки для утешения, слова уже готовы сорваться с губ. В симуляции все всегда говорят на языке, который Алис понимает, — потому что она любезная такая.

Женщина что-то произносит — точнее, выкрикивает. Не на языке, который Алис знает. Мгновение спустя Алис соображает, что вообще-то она этот язык узнаёт, — только не может ни идентифицировать, ни перевести ни одного из тех отрывистых грубых слов, которые женщина ей выкрикивает. Впрочем, в этот момент бо́льшая часть её внимания приковано к тому факту, что она только что получила оба заряда из ружья прямо в туловище.