Дети Раздора

3.4

Её разум; расширенный.

Где-то далеко — ощущение того, как Пил что-то к ней подсоединяет. Ощущение медицинской процедуры. Череда внутренних индикаторов, предупреждений и аварийных отсечек, специально спроектированных на то, чтобы поднять тревогу в Домусе, если случится что-либо подобное, — все они выключались один за другим. Смиренно уходили в добрую эту ночь и не оставляли адреса для пересылки. Пил разбирал её оборону. Чудовищное вторжение. И всё же, будучи отсечена от лимбической и эндокринной обратной связи, от всех тех путей, которыми тело докладывает мозгу, паники она не чувствовала. В происходящем не было ничего плохого. Потому что её мозг. Потому что она уже не. Потому что её локус присутствия, та часть её, что мыслила себя как «я», она не, она не, она...

Огромный. Мир.

Очень издалека, словно чужими ушами, чужой кожей, чужими чувствами, она ощутила, как в неё входят иглы. Старомодное прикосновение. Пил работал тем, что имел у себя в каюте. Разумеется, у Пила водились иглы. У него, наверное, водились все возможные средства, изобретённые людьми для введения химических веществ в тело. Для того, чтобы пробить тот барьер между внешним и внутренним, «я» и другим «Я». И вот она здесь, с его иглами в себе, и её «я» вытекает в это другое «Я». С определённой интонацией и с прописной буквы. Она — в иглу, игла — в бороздку корабля, с корабля — на берег, а ниже — необъятность необъятности мира, который ничтожный Гери Хартманд решил назвать Хартлендом.

Необъятный. Ничем не стеснённый. Её разум. Мир. О Боже.

Но разве Хартманд не хотел здесь играть в бога, вне влияния своей соперницы Керн и вне надзора любого другого человеческого существа? И вот — здесь она, разум как мир, о Боже. Вот она, её «я», её локус, её "самость" просачивается прочь — не в пустоту космоса, но капля за каплей, как мёд, стекает в набитое жуками изобилие их планеты, их творения, их плавильного тигля. О Боже, о Боже, — и, не веря в Бога, находишь в ответном взгляде лишь саму себя, когда касаются кончики пальцев. О Боже.

Она была миром. Её разум не был тем клубком нейронов, запертым в клетке из кости. Между ним и всей суетной суетой биосферы Хартленда не было никакого барьера, и потому она обитала в ней — уже намного больше, чем просто её разум. Она была ровно настолько сложна, чтобы охватить её поверхностные слои. Не глубинные алгоритмы, которые всё это делали, а тот их край, где они всплывали за воздухом и на доклад. Чтобы заговорить с экранами Пила. Но, говоря так, они говорили с ней. Говорили сквозь неё. А поскольку барьера не было, говорила — она.

На экранах Пила — её слова, её брань, все имена, какими она его крыла, её угрозы, её обещания разрезать его на сегменты, кромсать на ломти, раздавить в мелкую кашицу. На экранах Пила — её изумление тем, что она разрослась настолько, что стала планетой и всем, что в ней есть. На проекциях Пила — её призрачные слова, доклад о том, что она обнаружила, пока сквозь неё неслись процессы стремительной экологии. Великолепие жуков. Потому что там, где Дорчесон видела бесконечный жучий тупик, она, Котт, видела, что каждое поколение выстраивает жука получше. Они поднимались к какой-то жучьей нирване, эволюция за эволюцией, — и кто знает, куда может увести достаточное число итераций?

Никуда, где ей хотелось бы оказаться. Никуда, куда планировал кто-либо из них. Тупиковая ветвь, глухой карман, ад из ножек и сегментов. Она различала здесь шрамы, оставленные тщетными попытками Дорчесон остановить прилив. Против жуков не пойдёшь — даже сама биосфера не могла просто взять и принудительно их прикончить, — но направлять их можно. Каждую развилку решающего дерева она ощущала как отдельное прикосновение к коже: те части её сознания, что отвечали за физические стимулы, были перепрофилированы, чтобы вбирать беспрецедентное количество информации, которую сливала в неё планета. Она стала машиной, и машина всё ещё была ею. Миг чистой радости, не омрачённый вмешательством других человеческих разумов. С тем, что придёт потом, она навсегда запомнит, как это было — в первый раз, — и как последующие итерации разбавят пережитое до чего-то грязноватого и подножного. Но в это мгновение она была Богом в её небесах, и в мире всё было хорошо.

Где-то далеко, в другом месте, неважно, визжала Дорчесон. Поднимала тревогу. Милнер с Хартмандом бежали в командный узел смотреть на то, что видела она, — а внизу, на планете, низкая скользкая растительность на пространстве в четыре тысячи квадратных километров переливчато распустилась в набросок ухмыляющегося лица Котт.

Побочный эффект. Розыгрыш в масштабе континента. Потому что там, внизу, она была не в меньшей мере, чем в каюте Пила с иглами и препаратами.

Она нашла и то, что не было жуками. Жуки никогда не стали бы теми зверьми, той желанной фауной, которую хотел увидеть Хартманд. Стань тем изменением, которое хочешь видеть в мире, — не так ли эта фраза? Она и была изменением. Она его воплощала. Её мысли вливались в биологическую операционную систему, без всякого разделения. О Боже, о Боже перемен и лукавства, взгляни, как она крадёт у жуков тайну эволюции.

Что не было жуками: аутсайдеры эволюции на Харте. Червеподобные твари; водные твари, вроде мелких извивающихся копьец; твари, что во взрослом виде становились неподвижно укоренёнными и губчатыми, а в личиночном — почти рыбами. Она взяла их и сказала им, что они наследуют землю. Она отвела всю эту экологическую изобретательность прочь от жуков, лишила их первородства и царства. Она сотворила существ не совсем рыб — а затем сотворила их больше, крепче, стремительнее, чешуйчатее, зубастее. Через несколько поколений — за день, быть может, реального времени; земного дня, а то и хартлендского, не больше — процесс уже разгонялся сам по себе. Подхватывал заданную ею траекторию и нёсся по ней. Поначалу — плывя, потом — на бегу. Не совсем рыбы. Не совсем пост-рыбы. Существа, каких на Земле не встречалось, но которых её неумелые руки лепили в подражание им. Скульптор без навыка, неуклюжий с глиной жизни. Но хотя бы не жуки — верно? Кому вообще захочется планету, где всем заправляют жуки?