Дети Раздора

3.5

Прошёл месяц, прежде чем она вернулась в тюрьму собственной головы. В границах скорлупы своего орешка — она, которая на короткое время была владыкой бесконечного пространства.

Она открыла глаза. Они должны были быть сухими. Свет должен был её ослепить. Но ничего этого не случилось — потому что её нейрологию заботливо, за ручку, подвели к этому моменту. К моменту, когда её разум вернут обратно в его коробку и она сможет пользоваться теми органами, что эволюция другого мира кропотливо изобрела для того, чтобы через них видеть.

Она увидела их лица, собравшиеся вокруг её постели. Не на манер любящей семьи, а скорее — стервятников-наследников, которых интересует лишь дележ имения да оспаривание завещания. Хартманд, Дорчесон, Милнер, Пил. На секунду она попыталась разложить их по старым детским архетипам. Лев, ведьма, железный дровосек, пугало, — но это как-то не складывалось, разумеется...

Отметила, в отголоске этой мысли, что Пил вернулся в пантеон «Панкреатора», всё прощено, никаких претензий, никаких пеней. А это значило...

Целый ряд вещей, которые она могла спокойно обдумать. Обдумать достаточно бесстрастно, чтобы сообразить: её всё ещё держат на каком-то коктейле, чтобы она не вскочила и не заорала на них — или не свернула Кену Пилу его тощую шею. Плывя на химии, она могла обдумывать план действий, не ощущая эмоционального толчка, который заставил бы её этот план исполнить. И вот в этом довольно приятном тихом плёсе размышлений она отложила такую возможность в сторону. Может, и не навсегда, но пока. По сложным причинам, но прежде всего потому, что Пил был прощён, — а значит, если она на него кинется, она будет одна.

Она в постели, с изрядным количеством препаратов в венах; и если она одна — не факт, что ей вернут автономию. Не факт, что вернут...

Это. Мир. Всё, о Боже.

Она улыбнулась. Улыбка эта была битвой. Битвой между той женщиной, которая была подопытным Пила без её согласия, — эта не хотела улыбаться вовсе, — и той женщиной, которая была богом планеты насекомых, — эта хотела улыбнуться так широко, чтобы концы губ сошлись у неё на затылке. Итог получился примерно в пределах человеческой нормы. В точности та насмешливая ухмылка, которой славилась Редина Котт.

— Ну и к чёрту, — сказала она им. — Кто помер?

В ответ — три опешивших лица; затем Кен Пил сообщил:

— Около миллиарда производных от насекомых. Как ощущения?

Она посмотрела на него и знала, что ненавидит его, и что убьёт его — или сделает что-нибудь ещё, или что-нибудь похуже. Но заодно знала и то, что она только что очнулась после самого мощного и самого крышесносного из всех крышесносных упоений властью. Оно было благоговейным, потрясающим, трансцендентным — и она хотела ещё. Ещё и ещё. Она отдавала себе отчёт, что это нездорово, что это разъедает самость, — но она всё ещё была собой. Она была планетой, и это было чудесно. Это было божественно.

Месть подождёт. Месть успеет как следует остыть. Она подаст Пилу то, что он заслужил. Она подаст это всем им. Ни один из них не заступился за неё в её отсутствие — в этом она была абсолютно уверена. Она станет богом-трикстером и обрушит весь этот пантеон — за то, с каким пренебрежением они с ней обошлись. Но со временем. Позже. Когда они не будут этого ждать. Когда она встанет с этой постели и слезет с препаратов. По крайней мере — вот с этих. Когда она предъявит счёт этой четвёрке, ей всё-таки хочется его прочувствовать.

Вместо всего этого она превратила ухмылку в нечто заинтересованное и сказала:

— Ну, как там планета?