Дети Раздора

3.3

Был суд. Разумеется, был. Хартманд обожал суды. О, те, где он сам стоял подсудимым на Земле, он любил не особенно; ему нравилось играть судью. Эта неприступная позиция власти, безграничная возможность трактовать события в свою пользу. Судья, и заодно прокурор, но не присяжный, о нет. Это было бы несправедливо. Так что присяжными служили все остальные. Дорчесон, Милнер и Котт. Суд равных Пила. В том смысле, что все они были ничуть не лучше него.

Неистребимая жучность планеты Харт — по версии Хартманда — была саботажем. Кен Пил был либо агентом Авраны Керн, либо анархистом, либо просто выжившим из ума старым наркоманом, чья прогорклая небрежность и довела их до такого. Всё, что творилось на планете, — дело рук Пила. Эта расползшаяся из-под контроля мешанина омерзительных, никому не нужных тварей, что плодятся, пируют, дохнут и вылупляются в вечном круговороте. Их великолепный проект выпотрошили и набили опарышами, и ответственность несёт Пил.

Если так подать — что ж... возразить сложно. Сложно не потому, что в аргументации Хартманда была какая-то доказательная строгость. Котт, будь ей дана свобода слова, выкатила бы дюжину отдельных контрдоводов, часть из которых имела бы силу разумного спора, а остальное было бы троллингом, потому что такова её натура. Прежде всего — а что именно Пил-то испортил? До его вмешательства планета была всего лишь непрекращающейся братской могилой микробий: их проект не сумел толком выйти за пределы драгоценной Третьей фазы Милнера или как её там. Разве нынешнее положение не лучше — по крайней мере, это уже многоклеточный кошмар? Этот довод — как и многие другие — она, однако, приводить не стала. Всем присяжным было предельно ясно, что они могут в любую секунду поменяться местами с подсудимым. Могучие роботы нависали со всех сторон — полный комплект «Панкреатора». Хартманд заботился о том, чтобы никто не принял его показательный процесс за одни лишь песни и пляски. И потому, когда судья предложил присяжным взвесить услышанное, любая настоящая пауза для раздумий была исключительно проформой. Милнер первым признал Пила виновным, Дорчесон — второй, но и Котт от них не сильно отстала. Не самая, скажем прямо, гордая её минута. Впрочем, из всех она, пожалуй, единственная обладала достаточным самопознанием, чтобы понимать: её жизнь и без того не изобиловала эпизодами, которыми стоило бы гордиться.

Пила не вышвырнули прямиком за шлюз. Это было бы, в конце концов, шагом необратимым, а катарсис от разыгранной судейской пантомимы поостудил ярость Хартманда. Вместо этого Пила выпроводили в его каюту и лишили доступа к любым системам, связанным с проектом. Отрубили от развлекательного контура. По сути, у него остались функции жизнеобеспечения, освещение и какая-то рудиментарная связь — последняя нужна была только затем, чтобы Хартманд мог обличающе орать на него о предательстве.

Проблема — по крайней мере, с точки зрения Котт, — заключалась в том, что с осуждённым и убранным с глаз долой Пилом Хартманд счастливее не стал, а мир внизу не стал ни на йоту менее заражённым жуками. То есть рано или поздно судья снова достанет парик и молоток, а удобного козла отпущения в лице Кена Пила на алтарь правосудия уже не поднесёшь. Котт полагала, что следующей на плаху ляжет Дорчесон. Женщина продолжала обрушивать свои жестокие чистки на планету и каждый раз клялась, что справится с очередной саранчой. А самоэволюционирующая жизнь всякий раз стремительно возвращалась к какой-нибудь околожучьей мерзости — и на этом останавливалась, вполне довольная ползать по кругу до скончания веков. Котт не помнила, сколько видов насекомых обитало на Земле на пике её биоразнообразия, но подозревала, что Харт скоро эту цифру превзойдёт — с учётом того, сколько отдельных биосфер, где безраздельно царствовали насекомые, планета уже успела на себе поносить.

Заступаться за Дорчесон она не собиралась: та не желала играть по-умному и держать язык за зубами в присутствии Хартманда. Удивительно, что он ещё не усадил её на скамью, честно говоря. Но если Дорчесон уберут, останутся только они с Милнером, а Милнер — угодливый подхалим, так что гадать, чья очередь следующая, не приходилось.

Всё это означало, что ей и правда нужно найти способ решить проблему. Умный способ, потому что зверства Дорчесон не делали в разворачивающемся внизу «жукомире» ни малейшей вмятины.

Котт, будучи умной, любила, чтобы за неё думали другие. Она хороша была на подхвате — по её собственному скромному мнению. Умела брать то, что создали другие, приспосабливать это к своим нуждам, разбирать по винтикам, собирать заново интересными способами. И, по возможности, ставить на итоге своё имя и присваивать заслуги. Но она была дитя земной информационной экосистемы, паразит, что жил под шкурой у гигантов, на плечах которых полагалось стоять. Экипаж «Панкреатора» интеллектуально был калибром помельче. Скудный корм для реактивной импровизаторши вроде неё. В конце концов, наблюдая, как остальные трое ходят несвежими интеллектуальными кругами, она решила, что ответ — Пил. Мозг у него был расшатан достаточно, чтобы, если его как следует потрясти, из него могло вывалиться что-нибудь полезное.

Она не была уверена, что именно ожидает увидеть в его каюте, превращённой в тюрьму. Что-то жалкое — раз уж Хартманд отрубил его от всего. Воображение подсовывало картины: Пил, серый и старый, съёжившийся под протёртым одеялом, полосатые тени решётки на лице. Образы из прошлого, отфильтрованные через едкую белизну масскульта. Бедный, безрадостный Пил.

Когда, однако, он открыл ей дверь, его блаженное выражение осталось нетронутым. Внутри просторной каюты был воссоздан целый командный узел, выводивший изображения с дронов и потоки данных с планеты. Всё то, чего у него быть не должно.

— Полагаю, Хартманд к тебе ещё не заходил, — только и смогла сказать она, охватывая взглядом это изобилие информации. Он был подключён напрямую ко всем датчикам, исследовательским постам и удалённым устройствам на Хартленде — во всяком случае, к тем, которых ещё не сжевали жуки. Или... Показания на экранах не совсем совпадали с тем, что она видела бы в командном узле. Присутствовали какие-то другие каналы информации, а часть стандартных данных отсутствовала.

— Заглядывал, заглядывал, Киткат. Я стараюсь всё вырубать вовремя и делать соответствующе кающийся вид. Малое радует малый ум, а?

Пил устроил себе пару подвесных гамаков посреди всех этих призрачных проекций данных. Ретранслируемые жуки деловито ползали по воздуху вокруг них, творя друг с другом отвратительные жучьи дела. Она поёжилась, но Пил уже запрыгнул в один гамак и качнул соседний, приглашая присоединиться.

У неё была заготовлена целая речь, чтобы его продать. Как ему будет выгодно поработать с ней над тем, чтобы вычистить баги из их терраформирующего проекта. И это, уверяла она себя, действительно так. Да, в результирующей связке она, безусловно, оформит на себя роль старшего партнёра, но со своего нового привилегированного положения непременно похлопочет о его реабилитации. Хотя бы для того, чтобы у Хартманда была ещё одна очевидная мишень, когда что-нибудь снова пойдёт не так. Всё это крутилось у неё в голове, пока он открывал дверь, — но Пил, похоже, был уже далеко впереди.

— Так ты нашёл способ? — спросила она, неловко забираясь в гамак и дожидаясь, пока тот перестанет раскачиваться.

— Зачем чинить то, что не сломано? — Его мягкий безумный взгляд прошёлся по экранам с извивающимися членистоногими.

— Тогда что ты... Собственно, как? Или Хартманд настолько бездарен, что не сумел толком тебя отключить? Даже с полными системными полномочиями и Милнером, который за него считает?