Дети Раздора

3.2

Когда вся эта затея Пила с рефлексивной эволюцией только раскручивалась, её главной особенностью было то, что никто ничего с ней не мог поделать. Иначе Дорчесон истребила бы весь биом просто потому, что это было нечто, чего она не могла контролировать и не понимала. Истребила бы — а Котт, Хартманд и Милнер стояли бы за спиной и хлопали в ладоши. Однако тогда скорость микробной адаптации превзошла её способность что-либо изничтожать; более того, эволюция словно бы кормилась её злобой и только ускорялась. Теоретически они могли облучить всю планету смертельной дозой радиации, но это опустошило бы солидные энергетические резервы «Панкреатора». К тому же Котт не была уверена, что «смертельная доза» сохраняет свой обычный смысл применительно к тому безумию, которое Пил спустил с цепи.

С тех пор — даже когда стало ясно, что нововведение Пила на самом деле ведёт их к желаемому итогу, — Дорчесон отнюдь не смирилась с неистребимой живучестью планеты. Если она убивала биосферу, та, с её точки зрения, оставалась убитой. Раз уж они были пантеоном, она прекрасно знала, что входит в её божественный портфель. После первого фиаско она неделями сидела и вычисляла, как взять систему за глотку. Так, чтобы можно было — если понадобится — повернуть её в положение «выключено».

Жизнеспособного плана по стерилизации всей планеты она так и не разработала, но её изыскания принесли некоторую ограниченную пользу. Как только проявилась вся эта проблема с жуками, и насекомоподобная живность и не думала уступать место чему-нибудь более здоровому, Дорчесон объявила себя главным по истреблению. К тому моменту она уже вывела ряд чрезвычайно вирулентных токсинов и целый набор узко нацеленных биоагентов с ограниченным сроком жизни. Хартманд не хотел вычищать планету подчистую — Пил в конце концов подарил им мир, который номинально пытался вытянуть себя за уши до земных стандартов. Так что мелкие пакости Дорчесон убивали только жуков. Шесть раз к настоящему моменту она подрезала очередной урожай. Стряпала партию тщательно откалиброванных инсектицидов, спускала их на планету, откатывала жизнь обратно до червяков и им подобных. И ждала.

И вот она опять — усаживалась за то, что Котт про себя называла Машиной Убийства, с решительным выражением на кислом лице.

Пил показно вздохнул. Он, разумеется, считал, что жукам стоит отдать всю поляну, — даже после того, как стало понятно: это не просто фаза, которую планета переживает. Мир жуков, говорил Пил, всё-таки лучше, чем просто мир микробов. Может, жуки — это лучшее, что им светит. Но Хартманд не мог допустить, чтобы вся его работа и всё его видение так позорно закончились, а Милнер, как всегда, ему поддакивал. Дорчесон же просто любила что-нибудь уничтожать.

Дорчесон обернулась через плечо на Пила.

— Какая-нибудь загадочная мудрость? — язвительно осведомилась она.

— Это не поможет, — мягко ответил Пил.

Котт считала, что помогает — во всяком случае, самой Дорчесон: даёт ей выразить свою истинную внутреннюю природу через издевательство над живым. Осыпать планету очередной партией смерти. Сбросить эволюцию к начальным настройкам — пусть посидит и подумает, что натворила, и, глядишь, выдаст на этот раз что-нибудь получше. Что-нибудь более похожее на тот мир, который хотели видеть Дорчесон с Хартмандом. То есть, по сути, Землю. Землю-два: Землю, но во всецелом владении их маленького пантеона, которую заселят исключительно должным образом покорные переселенцы. Именно в этом, разумеется, и был смысл проекта. Ради этого Хартманд и торчал здесь, играя в бога. Ради этого и Керн торчала где-то там, ставя свои эксперименты по терраформированию, вместо того чтобы царствовать на Земле. Всей толпой они, вероятно, могли бы сложиться и воскресить саму Землю, какой бы перенаселённой и отравленной она ни была, — но тогда пришлось бы делиться с плебсом.

— Может, в этот раз получатся деревья, — предположила Котт. Деревья вообще-то должны были быть. По плану. Но пока, хотя нечто вроде лигнина уже несколько раз развивалось, позволяя высоким жёстким растительным формам возникнуть, микробы и насекомые вкупе тут же эволюционно вырабатывали способ его переварить. В отличие от истории Земли, где мёртвые деревья задерживались достаточно долго, чтобы образовать целые запасы ископаемого топлива, на Хартленде деревья приходили и уходили, оставляя за собой только скользкий ковёр стелющейся зелени, кишащий отвратительными жуками.

Дорчесон провела их по своей последней партии ядов. Нынешний выводок насекомых полагался на определённые белковые сочетания при формировании экзоскелетов и извлечении кислорода из скудной атмосферы. Её агенты этих тварей задушат. Или растворят по суставам. Котт заметила, как у Пила скривился рот — не столько в огорчении, сколько в изумлении перед целеустремлённостью Дорчесон. По корпусу прошла лёгкая дрожь — из чрева «Панкреатора» вываливалась партия дронов, устремляясь к планете внизу. Торможение в верхних слоях атмосферы, взятие спуска под контроль, выброс химических шлейфов — по одному, по два, по десять, по сотне. Насыщение атмосферы метрическими тоннами вещества, которому для эффективности требовалось всего несколько миллионных долей. Дорчесон не рисковала. Тут надо было бить, что называется, наотмашь. Бить по всей экосистеме сразу. Иначе что-нибудь протянет достаточно долго, чтобы выработать сопротивляемость, — и через месяц у тебя вся биосфера иммунная и такая же деятельная, как раньше. С тем, что запустил Пил, деликатничать было нельзя.

Следующую неделю, Котт знала, ей стоит держаться подальше от командного узла. Подальше от холодных, чётких данных на экранах. Подальше от очевидного ликования Дорчесон при виде результатов её трудов. И в первую очередь — подальше от собственно изображений, которые слали обратно те же самые дроны. Полномасштабная жучья «Гибель богов». Конец эпохи, апокалипсис без откровений. Всякий скользкий, сырой биом устлан умирающими насекомыми: дёргающиеся ножки, разжижающиеся внутренности. Всё, что хоть отдалённо напоминало членистоногих, скошено глобальной чумой. Пир для сапрофитных грибов, извергающихся из расплывающихся туш. Всего десять дней или около того потребовалось последнему Великому Уравнителю Дорчесон, чтобы вырезать целую планету жуков — миллиарды живых существ, десятки тысяч мимолётных линий. Именно линий, потому что понятие «вид» в мире ускоренной эволюции внизу утратило всякий смысл: каждое поколение было отчётливым шагом в сторону от предыдущего. Агенты Дорчесон действовали достаточно быстро, чтобы обогнать даже это. Кишащую массу микробий в самом начале ей истребить не удалось, но жуки были уже как раз достаточно медленными, чтобы она могла их растоптать.

Котт смотрела на это, пока могла выдерживать. Не то чтобы ей было хоть сколько-нибудь жалко тех отвратительных, отвратительнейших жуков. Даже Пилу они по-настоящему не нравились. Но смерть в подобных масштабах утомительна, говорила она себе. И всё же она возвращалась и возвращалась — засвидетельствовать этот акт... геноцида? инсектицида? Нечто, во всяком случае. Некий грех, которому, быть может, ещё нет имени и который Дорчесон изобрела и спустила с поводка. Опять.

Сама Дорчесон пребывала в мрачном удовлетворении. Котт слышала, как та посмеивается себе под нос — в тот отрезок времени, когда планета Хартленд была огромным насекомым мертвецким сараем, где выгадывали только агенты распада. Это было её достижение. Многие ли учёные в истории человеческого прогресса могли похвастаться тем, что уничтожили целый тип?

К двенадцатому дню Котт обнаружила, что сидит в командном узле одна, даже без Пила за компанию. Не то чтобы остальные спали сном праведных — их просто не было. Разошлись по каютам, каждый за своим делом или удовольствием. Никто из них и не спал, в сущности. Сон — впустую потраченное время. Дорчесон, эта апокалиптическая жница, ещё раньше первой опробовала на себе тот набор биомодов, который позволял мозгу отдыхать по одному кластеру нейронов за раз, — разделение труда, рядом с которым выведенная у дельфинов система «полмозга по очереди» смотрелась смехотворно. Улучшать Природу — разве не в этом суть всего их проекта? Так что никто из них не спал. Двадцать четыре земных часа бодрствования на каждые двадцать четыре, вокруг планеты с сорокатрёхчасовыми сутками. Противоестественно. До чёрта противоестественно. Она сидела в командном узле и смотрела на изображения панцирей, отброшенных хитиновых сегментов, — и даже это уже поедалось трудолюбивым грибом. Мир руин, который они сотворили. Дорчесон сказала бы: лучше руины, сотворённые человеком, чем просто бездумные жуки, распустившиеся во всю ширь. Сказала бы, что её массовая бойня осмысленна — потому что осмысленной её сделала она. Кипящий мир жучьей жизни, который она прекратила, был бессмысленным, потому что существовал ни для чего иного, кроме собственного размножения, вместо того чтобы вести к той новой Земле, которую всем хотелось.