Дети Раздора

17.4

Сущность, разговаривающая с Катоном, для него звучит очень похоже на Керн — снисходительно, и явно уверенная, что он не сообразит, что она смотрит на него сверху вниз. Переводческий узел, который выдала ему Керн, вероятно, лучше, чем задумывала его создательница, потому что превосходящий, подзадоривающий тон этого интеллекта по имени Котт слышен вполне отчётливо, ровно как в своё время и у самой Керн. Главное различие в том, что основной мотив у Керн — она слишком занята важными делами, чтобы тратить своё драгоценное время на объяснения ему; а эта Котт явно уверена, что может обмотать его словесной паутиной и заставить сделать то, что ей нужно, так, чтобы он и не сообразил, что им манипулируют.

Что же Катон, на этот момент, вывел о своём текущем положении? Во-первых, он крайне уязвим. Керн ему может и не нравиться, но эта древняя человек-ставшая-виртуальным-интеллектом абсолютно его спасательный трос обратно к чему-либо близкому к цивилизации, и теперь его от неё отсекли. Внушительный подвиг. Сама Керн, несомненно, до последнего настаивала бы, что этого не могло бы быть, вплоть до того момента, когда её присутствие в его сенсорных центрах заменила её соперница. Пункт два: эта Котт — тоже древний человек, ставший бесплотным присутствием. Только вместо того чтобы работать с системы, эффективно построенной из биологических и неорганических компонентов, она каким-то образом присутствует по всему миру вокруг него. При прочих равных, стало быть, Керн сильнее. Но у Котт для дела в наличии несравнимо больше веса, и она вытеснила Керн из контакта. Оценка, которую Катон вполне квалифицирован дать, с учётом статуса его собственного вида как маленького морского обитателя, регулярно бьющего далеко выше своей весовой категории. Но иногда другая рыба просто слишком большая. Есть проблемы, разрешимые ударом, а есть и другие.

В-третьих, Котт — один из нескольких интеллектов, работающих на этом экологическом мейнфрейме. Она выставляет себя доступной. Из её намёков, насколько на них можно полагаться, остальные куда менее общительны. Катон мог бы и предпочесть их, но Котт не даёт ему опции выбрать, с кем именно вести дела. Он уже разбирает входящие сигналы и делает кое-какие выводы на тему того, как можно было бы вывернуть права визитов и начать вторгаться на территорию других. А до тех пор — ко всему, что говорит ему Котт, он может относиться только с интенсивным подозрением. Стоматоподы придумали ложь задолго до того, как работа Керн начала колдовать над их генетикой. Линяющий креветка-богомол, засевший в норе, был вполне способен закатить свирепейший показ агрессии — исключительно чтобы прикрыть тот факт, что панцирь у него ещё мягкий. Обман — часть конфликта. Сунь Цзы у стоматоподов пошёл бы на ура, если бы каким-то образом его сочинения к ним просочились. Так что Котт, скорее всего, преувеличивает свою важность — и в отношении Миры, и в отношении своего положения среди своих собратьев.

В-четвёртых, Котт только что применила что-то вроде ядерной опции. Мгновение назад Катон уловил короткий контакт от Керн. Потом — путаный шквал переплетающейся статики, что предполагало, что эти два альтернативных зла борются за доступ к нему. Прямо тогда, вконец разочаровавшись и в этом контрафактном экземпляре Керн, и в том, что бы это ни было, говорящее с ним из леса, он обнаружил, что ему, в общем, всё равно, кто из них победит.

Победила Котт, потому что она снова с ним разговаривает. Многословная, как есть, она уже успела объяснить, что она напроказила, сообщив своим собратьям о присутствии Керн. Собратья, — поясняет она, — куда меньше, чем она, любят Керн. Они в ярости, поднимают свои силы — Катон понимает, что это про наиболее склонные к агрессии элементы экосистемы, чтобы уничтожить всякий след Керн на планете. А это значит, что человеческой общине в стенах поселения сейчас предстоит хорошая мясорубка.

У Катона был момент, когда он подумал развернуться и принять в этом участие, потому что там по крайней мере обещают физические мишени. Бой, где его пушки и клешни могут исполнить своё изначальное предназначение. Он не настолько прост, но и его нейрология награждает эндокринным вознаграждением за то, чтобы как следует вмазать чему-нибудь, а его личная история построена вокруг максимизации именно этого состояния награды. Катон рос среди сегмента популяции своего вида, который был одновременно и ультратрадиционалистичен, и звездолётен. Того самого сегмента, что оказался вовлечён в Эскалацию — событий, в центре которых был сам Катон. Он рос на историях о Правильном Поведении Воина, которые часто рассказывали о героических стоматоподах, сражавшихся с превосходящими силами противника, пуская в дело и хитрость, и силу, чтобы победить. Или, как вариант, погибнуть, но доблестно, сражаясь с чудовищными кракенами, рыбами и китами. И, прежде всего, с другими стоматоподами. Перекошенная культурная нарратива, ставящая воинствующего бойца на подводный пьедестал и опускающая илистую завесу на нюансы истории и на последствия жестокости. Вот в такой идеологический мир Катон и вылупился, и научился ему на бардических танцах старейшин, и безоговорочно им поверил. Уклад жизни, который был неизбежно под угрозой от Портиид и Людей и всех прочих штук, что они склеили вместе, чтобы соорудить свою странную ракушечно-налипшую цивилизацию. Вся жизнь Катона, вплоть до Эскалации, была пропитана традицией — попыткой его народа сохранить свой драчливый уклад перед лицом всё расширяющихся космических горизонтов.

Здешний мир ему подходит. Что нехорошо. И о самом мире, и о его собственной природе это говорит не в лучшую сторону. Но он мог бы потеряться в таком месте. Забыть Керн, забыть Панвидовое сообщество. Стать одиноким варварским военачальником, собрать клан людей или армию чудовищ. Просто… прожить жизнь, которую его предки бы одобрили, и надеяться, что самовосстановление его транспортного скафандра выдержит нагрузки боя. Или уйти в моря, которые, надо полагать, точно такой же парад насилия и распри, и по-настоящему вернуться к тому первобытному укладу. Нора, охота, стремительность точно поставленного удара, и удовлетворение от него. Какая-то часть его тоскует ровно об этом, и не больше.

Ничего из всего этого нам не предназначалось, — думает он. И знает: это в нём говорит воспитание, которое приняло жизнеулучшающие новшества портиид с ворчливой неохотой. Но приняло, — потому что иначе кем бы они были, как не грустными мелкими реконструкторами, всё ещё пытающимися делать вид, что мир не изменился?

Вот он и добрался туда, где Мира. Или до того места, которое и есть Мира. Оно выросло с тех пор, как съело Алис? Да, и его глаза могут измерить окружность этого сектора, так что при небольших математических выкладках в уме он мог бы сказать вам примерно, насколько больше мира Мира поглотила с момента Алис.

Он взвешивает резак. Он полагает, что действительно может нанести этой преобразованной нодианской биомассе серьёзный ущерб. Он понятия не имеет, есть ли там ещё какая-то Мира, которая почувствует боль. Он бы убил миллионы микроскопических нодианских клеток, но по одиночке они не сентиентны и даже не разумны, он это знает. Они содержат зачатки таких вещей, когда достаточное количество их собирается вместе. Так что те, кого он убивает, ничего об этом не узнают, даже пока остальная масса будет чувствовать его вторжение как рану, как резню. Перспектива слишком чужая, чтобы её по-настоящему постичь, и, если по-честному, такого рода философию Катон оставляет портиидам. Способность к эмпатии пришла с вирусом, что цепляется за его геном, но это не значит, что она должна ему нравиться.