Дети Раздора

— Мира, — говорит он.

— Если ты здесь,

Отзовись.

Если Алис жива,

Отдай мне её.

Или мы — враги.

Он танцует эти слова, разворачивает свои отражающие поверхности, мерцает и блестит, пока его мелкие ноги вычерчивают в воздухе арабески. Улавливает ли нодианская сущность красноречие его родной речи? Или только регистрирует слышимые колебания, которые выдаёт его переводчик, упуская тщательный выбор тона и оттенков, которыми он насыщает слова? У портиид есть свои танцы, а Люди тщеславно рассуждают о дивной тонкости своих языков, но народ Катона знает их как неуклюжих любителей. Когда разговор — последняя усико-тонкая линия перед потенциально смертельным насилием, тогда развивается сложный и выразительный язык. Каждый сегмент множества его конечностей передаёт какой-то тайный элемент, призванный показать его силу, склонить визави к разумному подчинению. Он говорит о своих славе, победах, готовности убить, так же непринуждённо интегрально в своё сообщение, как поднятая бровь или жест руки — в сообщении Человека. Жалко мало из этого доходит до других видов. Портииды так и не поняли богатства языка его народа. В каждом высказывании Катона свёрнуты саги и эпосы.

Он слышит, как Котт — конечно, подслушивая — слегка хихикает. Она тоже не может понять. У неё в распоряжении ширь целой планеты, но её личный мир слишком маленький.

Вещество Миры содрогается. На мгновение её лицо формируется в её полупрозрачности — какая-то внутренняя структура отбрасывает её тень, как что-то утонувшее под поверхностью. Он ненадолго задерживает взгляд на человеческом лице. Ничего доброго, решает он. Оно исчезает в тот же миг, и слов, которые его переводчик мог бы уловить, нет.

Он снова показывает себя, вспыхивая пятнами светорассеяния у оснований своих боевых конечностей, распуская антенны, семафоря ходильными ногами. Сигналы агрессии и доминирования. По сути — угроза. Угроза, подкреплённая историей войны — его собственной, его линии, его вида. Я буду сражаться. Базовое послание одного стоматопода соседу в споре за нору, ещё до того, как их подтянули по лестнице интеллекта. Я буду сражаться, с подробным перечнем здоровья, силы и воли к бою. Мира, та штука, чьей частью является Мира, стоматоподом никогда не была и не может по-настоящему знать всех глубин его решимости. Но масса её содрогается. Что-то передаётся сквозь все границы вида и планетарного происхождения. На секунду он почти ожидает, что она отпрянет и вернёт отвоёванную землю.

Только вот если нодианская сущность что-то и умеет — так это подражать. Её поблёскивающая поверхность — большие свисающие полотна, скользкое покрытие деревьев, ходуном идущая земля — сходятся в форму, чем-то похожую на его. Она встаёт на дыбы и разводит конечности, исковерканная угроза в его сторону. Изречение, впрочем, довольно точное, так что в этом он читает Я буду сражаться. А позади — тень человеческого облика Миры, в отчаянии, умоляющая, молящая. О пощаде? Или она хочет, чтобы он уничтожил эту мерзость, которой она стала?

Давай, — говорит ему Котт. Мы готовы. Ударь, и мы ударим. Она не сможет сражаться с нами, если ей придётся защищаться ещё и от тебя. Скорее, пока она не стала слишком большой, слишком сильной. Ты понимаешь силу, разве нет?

Подсказка, манипуляция, вворачивание в его мысли. Но это не значит, что она неправа. Он снова берётся за резак. Время разговоров окончено.

Ещё одна короткая вспышка Керн, рваный обрывок. Судя по всему, у остальных из команды дела идут не очень, то есть у Портифабиана и Керн, у трёх умов в одном теле. Катон полагает, что это не его проблема. Его жизнь свелась к этой одной игольчатой точке момента. Он взводит свои боевые конечности, хотя настоящий урон будет нанесён иными средствами. Перед ним студенистое креветочно-подобное тело оседает в лужу, потом снова собирается, яростно рассказывая ему: Я буду сражаться! Я буду сражаться! Его блеклое отражение, требующее собственного уничтожения. Он вполне готов уничтожить что-нибудь — исключительно ради той проявленности, которую это ему даст над этим безумным миром.

Давай! — Котт. Он видит, как маленькое кошко-подобное млекопитающее буквально попадается в нодианскую массу, его тело разбирают на органы и кости, но оно всё равно уговаривает его ударить.

Гротескная дрожь проходит по всей массе нодианской сущности, и она раскрывается, как рана. Там Алис — или её тело. Её глаза смотрят на него, но кто знает, что за ними? Она идёт вперёд, из большой сочащейся глотки, уходящей вглубь пещероподобных недр той штуки, которая и есть Мира. Мира, которая наверняка гниёт по всему, что было умом Алис. Катон знает историю нодианской чумы и того, что она натворила. К чему она может вернуться, если сорвётся с поводка. Как она наверняка и сорвалась. Не столько личность, сколько миропоглощающая болезнь.

Алис уже вот-вот войдёт в его досягаемость. Его конечности, взведённые туго, натягиваются на экзоскелетных защёлках, что их удерживают. Ещё один шаг — и она окажется в том фронтальном секторе, что и есть его пространство, неприкосновенное, где на любое неповиновение можно ответить только атакой.

Катон, — говорит она. Или что-то говорит её ртом. Позади неё и вокруг неё вещество нодианской сущности выстраивается в фрагменты стоматоподской физиологии, большая многогранная стена идиотского вызова и угрозы.

Алис делает шаг вперёд.