Дети Раздора

17.3

Мира, разумеется, ничего не знает об этом заговоре. У неё нет планетарного присутствия пантеона. Планетарного, не считая, разумеется, того устойчиво разрастающегося места, которое и есть она. Только слепота Миры хуже. Она понемногу теряет осознание собственных расширяющихся границ.

Мира умирает; не сущность, а самость. Из абсолютного правителя собственного бытия она стала всего лишь конституционным монархом. И на каждой границе от её имени ведутся войны, над которыми у неё нет никакого контроля. Ресурсы её существа утекают в непрестанный клокочущий конфликт, который зреет, чтобы вспыхнуть по всему лицу планеты. Исследовать, испытывать, пожирать. Все её цивилизованные слои сдираются в столкновении с сердитым миром вокруг. С ненавидящим миром. Когда она носила здесь человеческую форму, он её кусал и разъедал, драл её когтями и пожирал. Его люди на неё нападали и жгли её огнём. Для Миры это было травматическое насилие с того самого момента, как она выкарабкалась из-под земли. Для той штуки, из которой она себя выстроила, это было приключением. Даже война против целой планеты может быть приключением.

Мира умирает — потому что дикий азарт того, чему она принадлежит частью, вытесняет её собою. Она всё это объясняет Алис, сидя внутри выдуманного чаепития, которое она устроила в сердце собора, каким и является она сама. Мира, уникальная, экспериментальная, умрёт, зная, что она выпустила ужасающее чудовище в этот столь же ужасающий мир, и что чудовище будет ею самой. Её истинной природой, которая поглощает и уничтожает и не знает ни границ, ни причин остановиться. Той штукой, которая, как ей думалось, была в её природе излечена, а на самом деле лишь выжидала своего часа.

Она может рассказывать это Алис совершенно спокойно, за чашкой чая, как они и сидят, пока война идёт снаружи. Ни грома орудий, ни бомб, ни криков, но она их всё равно слышит.

— Я всего лишь хотела, — говорит она Алис, — быть собой. Я думала, при всей моей сложности, я могу быть кем-то своим. Я так много других «я» проживала. Уж наверно, я могу произвести особого человека. Настоящую я, а не просто подобие кого-то другого. Мне хотелось быть настоящей.

— Ты настоящая, — говорит Алис. — Ты настоящая для меня.

Мире хочется плакать. Она не может, но само хотение относится к тому индивиду, который она есть. Это не то, о чём подумала бы большая хаотическая масса перемешанных воспоминаний.

— У меня тысяча родителей, или ни одного, — говорит Мира. — Я — как то чудовище, сделанное учёным, новое существо, приведённое в мир. Только я — учёный, созданный чудовищем. А теперь чудовище забыло, зачем меня хотело, и я не могу продержаться. Все эти другие жизни во мне сохранены, но саму себя я забуду. А потом я положу конец миру, если он не положит конца мне. Прости, Алис.

— Мы можем тебя спасти, — говорит ей Алис. — Ты сказала… во мне есть часть твоего вещества, у меня в мозгу. Ты сказала…

— Есть одно, о чём мне надо тебя попросить, — говорит Мира. — Но это не для того, чтобы спасти эту меня, эту Миру. Я не могу этого сделать, и одновременно пребывать в войне. У меня просто не осталось на это сосредоточенности. Но я могу передать что-то — той мне, что в тебе. Что-то ценное.

— Передай мне себя, — настаивает Алис.

— Места нет, — говорит ей Мира. — И я уже не имею достаточно твёрдого представления о том, где кончается моя самость и начинается безумие. Но я могу передать тебе кое-что, чему не следует уйти вместе со мной. А потом… мне надо попросить тебя об одном одолжении. Пока не поздно.

Она говорит Алис — что, — и Алис не соглашается. Клянётся, что не станет. Приходит в ярость на Миру за одну эту просьбу. Но после этого Мира отступает и отступает вглубь себя, инкапсулируя свой разум внутри разбухающего тела, и ждёт того момента, когда физическое большинство забудет, что тут вообще когда-либо была личность по имени Мира, подавляя её.

Мира умрёт, — не самоубийством, но всё же своей рукой. Если только внешние события не вмешаются в это дело и не отнимут у неё эту привилегию. За её границами появляется Катон.