Дети Раздора

17.2

Так что же, — спрашивает Котт, — ты такое?

Существо, судя по всему, ещё осваивается с тем, что она с ним разговаривает. Но теперь, когда она получила доступ к его электромагнитным рецепторам, сам акт перевода благополучно ведётся внутри его собственных систем. Оно и к лучшему, не то чтобы она в ближайшее время собиралась учиться говорить по-креветочьи. Сложность перевода её завораживает. Она чувствует, как её «я», её интеллект, стягивается в одну эту точку интереса. Когда существо «говорит», оно проходит через череду причудливых извивов и показов — довольно устрашающих, если по-честному, при таких хищных передних конечностях. Оно не издаёт ни звука, просто жестикулирует таким, казалось бы, чересчур грубым способом, чтобы передавать сложные понятия. Только чем дольше она наблюдает, тем больше замечает там тысячи маленьких сигналов, что могут переносить информацию. Она же привыкла думать о мире как о данных.

Конечностей у него много, и все они описывают очень точные движения. А отражающие поверхности его разнообразных конечностей выдают разные полосы цветов, преобразуя естественный свет способами, которые, очевидно, интегральны его среде общения. Включая, замечает она, ту тайную длину волны, которой пользовались они все, чтобы шунтировать данные по всему миру. Ту длину волны, которую не может принимать ни одно живое существо. Не считая, как выясняется, вот этой штуки.

Циркулярно-поляризованный свет, коронный приём Пила, позволявший пантеону вести свои пререкания и передавать свои приказы вне ведома мира. Очень специфический канал информации, рецепторов к которому в природе не встречается. Не считая вот этой странной ракообразной штуки, использующей свои блестящие фрагменты, чтобы генерировать сигналы на их приватном обходном канале — как какую-то обыденную часть своего языка. Занимательно.

Переводческая функция внутри него — очевидно, не результат естественного развития! — берёт весь этот танец и световое шоу и переводит в понятный язык. Плюс-минус — язык колонистов. Когда Котт посылает сигнал обратно, она может отправить свой смысл в обратный путь. Она чувствует себя монархом, отправляющим послов через дюжину разных границ и рубежей — с посланиями взаимного уважения, — не в силах вполне вообразить перипетии этой дороги. Она также сознаёт, что этот конкретный дипломатический канал возможен только потому, что кто-то другой — Керн? — уже проделал тяжёлую работу, чтобы перебросить мост через межвидовую пропасть. Её собственная смекалка в том, что она нашла, как перехватить процесс себе на пользу; но это её привычный способ действия, еще задолго до того, как она стала богом.

— Я — Катон.

Что говорит из мира?

Сразись со мной.

Слова у него выходят как безумные хайку.

Дерзкое маленькое чудовище, а? — отвечает она. — Ты бы и целый мир вызвал на бой, а? Я и есть мир, между прочим.

У неё есть горстка животных-посланников, идущих с ним в ногу — по земле, по деревьям. Оно могло бы отправить их всех в небытие, и её это особо не утрудило бы. Она привыкла, что её мелкие суррогаты умирают. Это то, чем они занимаются. Иногда она сама это устраивает — за неимением других развлечений.

— Подавай свой мир.

Внутренний переводчик подаёт его слова, нагружая их человечески-считываемым тоном и контекстом. Оно, — сообразила Котт, — чертовски воинственное.

А ты — какая-то штука, которую сделала Керн? — сладко спрашивает она. Какое-то сконструированное создание для сноса зданий и войны. Что она тебе поручила, Катон?

Оно на секунду останавливается, паря на выхлопе своих струй. Мгновением позже продолжает курс к заражённому участку.

— Снос и война.

Это как раз про меня, — подтверждает оно. По первому же вопросу оно заметно молчит, что тоже интересно.

Мы с Керн старые друзья, кстати, — пробует она.

— Правда, что ли?

Мне-то что до этого?

Или не друзья. Старые враги, скорее. Ещё когда мы обе были живы, как давно бы это ни было. Небольшим шоком было обнаружить, что она не была всё это время мертва. Мы думали, мы — последние.

— Лучше бы она была мертва.

Лучше бы вы все, — констатирует Катон.

Никакого рвения бросаться защищать своего создателя. Скорее наоборот.

И тем не менее ты выполняешь для неё какую-то миссию? — подсказывает она.

— Ну и что с того?

Ты — загадка, друг Катон, — говорит она. Ты уже кровь пустил кое-каким нашим тварям. Ты нагружен серьёзным железом. Штука, к которой ты идёшь, прибыла с твоего корабля. Это сбежавший эксперимент? Ты идёшь её забрать или уничтожить? Или это оружие Керн против её старых современников? Или тебя просто отправили на посылках — посмотреть, как варится похлёбка?

Ещё пауза в разговоре, и, возможно, она чересчур разговорна, учитывая, через сколько лингвистических обручей приходится прыгать её понятиям. У него, во всяком случае, ответа на это нет.

Я, вообще-то, вот о чём: чего ты хочешь, Катон? Не Керн. Кому какое дело, чего хочет она? А ты? Тебе желания-то положены — или ты просто её раб? Она вообще-то не по змеиной части, но лисы занимают схожую нишу, а лисами она в своё время побывала множество раз. Да и когда была человеком, тоже, в общем, была лисо-подобной.

Катон снова останавливается. Идёт много некоммуникативного шевеления ротовых частей и антенн, и его глаза постоянно поворачиваются и наклоняются, засекая всю её мелкую живность.

Да, — подтверждает она. Никакой Керн сейчас нет. Только ты и я. Ты и мир. Или та его часть, где у меня власть. Богиня проныр, Редина Котт.

— Не сражаться с тобой,

Не уничтожать Миру.

Последнее понятие приходит как имя. Она вспоминает, что до того, как эта расширяющаяся область заражения размазалась соплёй по их миру, у неё была подвижная жизненная стадия в форме человеческой женщины. Котт полагала, что это было просто для удобства — попытка проникновения к колонистам до того, как оно устроит себе полноценное грибное тело. Но если у него есть имя, то, возможно, оно было человеком, ровно так же, как Катон — своего рода человек.

Мира — это…?

— С Мирой не заладилось. — С оттенками отвращения и досады.

— И даже так.

Котт нéчего ухватить в этом разговоре. Она привыкла манипулировать другими людьми и стравливать их между собой. У Катона ничего этого нет. Но старательный переводчик изо всех сил доносит ей ровно то, что имеет в виду Катон, и это, как оказывается, включает много вторичной информации. Он переводит его настроение вместе с прямыми словами. Либо потому, что у переводчика много колокольчиков и свистелок, либо потому, что такие элементы интегральны тому, как Катон выражает себя.

Катон, — говорит она, — ты можешь здесь всё изменить. Я, как могла, оценила твой набор игрушек, и если ты решишь уничтожить это ползущее пятно, которое ты называешь Мирой, это тебе абсолютно по силам.

— Ха.

Нет.

Увы.

Она понятия не имеет, что было оригиналом того Ха, учитывая, что Катон, надо полагать, не из тех, кто хихикает. Возможно, немного юмора универсально. Хорошо, если так — Котт считает себя одним из великих комиков вселенной.