Страница 170 из 206
Ещё одна долгая пауза. Насекомые заикаются в движениях, и многие из них, кажется, умирают — будто Пил их выжигает мыслительном напряжении. Но потом он просто бормочет: Хо-хум, — и что, если так? Если так, то так, так и будет, — и что с того?
Чёрт бы тебя побрал, Кен! — она на него срывается. Но то, что от него есть, уже разваливается, возвращаясь в фоновое излучение Кена Пила, кольцом опоясывающее планету. Кроме одной последней фразы, призрачной, исходящей из последних подёргиваний умирающего гнезда.
А это правда было бы так плохо?
После этого она снова переводит фокус туда, где были новоприбывшие. За это время заражённая часть земли близ поселения колонистов, разумеется, разрослась. И хотя фактический прирост невелик, он больше, чем был за предыдущий сопоставимый отрезок времени. Котт достаточно неплохой математик, чтобы понимать: это плохая новость.
Она играет с именем Керн, как будто держит его в чашечке несуществующих ладоней, на самом краю того, чтобы выпустить его в широкий мир. Просочить его в сознание Хартманда. Посмотреть, что он сделает, как отреагирует. Давно она не видела этого человека — этой штуки, которая когда-то была человеком, по-настоящему добела раскалённой. Он один из тех, кто заслуживает, чтобы его довели до кипения, а роль бога-императора этой планеты сделала его до крайности спокойным. Господи, как бы он взбесился. Вся планета отдалась бы этим неистовым рёвом, когда каждый верховный хищник в каждой экосистеме и биоме взвыл бы своей яростью к небу. И разве это уже не повод? Новый опыт; краткое убийство её вечной скуки?
Он бы тогда не раздавал властных приказов — не тогда, когда бы понял, кому он их раздаёт. Он бы обрушился на каждый след этих гостей и стёр их волной плотоядной фауны. Это тоже было бы попкорновое зрелище, на сколько бы оно ни затянулось. А потом…
Обратно к тому же самому. Если только эта разрастающаяся язва странной микробной штуки не переживёт их всех — в этом случае они, надо полагать, просто будут иссякать по мере того, как иссякает доступная Жизнь. Оттираемые, вынужденные всё теснее и теснее ютиться друг с другом, пока не окажется, что биологических взаимодействий не хватает, чтобы поддерживать четыре с половиной человеческих ума. Пока они не превратятся во всё более тощие карикатуры себя, мультяшки и черновые наброски. А потом — вообще ни во что.
Тоже, возможно, не худший исход. Котт обнаруживает у себя внутри двух волков, или, при её склонностях, скорее двух лис. Одна — быть скучающей навсегда, потому что ничего никогда не меняется; другая — претерпеть настолько драматическую перемену, что «навсегда» перестаёт быть опцией. Она не знает, что хуже. Кажется горько несправедливым, что у неё, богини, в будущем только эти два невыносимых варианта. Вечная жизнь или жизнь с концом — и ни то, ни другое мне не нравится. И снова, в миллионный раз, она жалеет, что остальные не сдохли на «Панкреаторе», что она не унаследовала беспрепятственно всю планету. Так было бы лучше для неё. Лучше и для бедолаг-колонистов. Она вредная и пройдоха — но она не чудовище, как остальные.
Но она, разумеется, чудовище. Единственная причина, по которой она не превратила мир в ад, чтобы забавы ради мучить колонистов — та, что остальные оказались менее терпеливыми и сделали это раньше. У неё есть вот столько самопонимания.
Ох, Кен, — думает она, и ей приходит на ум ещё одна строчка из давней-давней пьесы. Мы сделали большое дело — плохо.
Тут она замечает, как креветкоподобная штука движется прочь от стен Форда Четырёх Драконов — и всё это самосознание мгновенно изгоняется. Что-то происходит, и это значит, что она может проказничать.