Дети Раздора

16.3

Редина Котт не совсем уверена, что думает по поводу этих новых событий. С точки зрения событий — они проблематичны. Но, по крайней мере, они новые.

Дело не в том, что быть богом де-факто скучно. То есть быть сознанием, размазанным по куску планетарной биосферы, использующим бесчисленное множество живых взаимодействий, чтобы образовывать мысли в её мозгу, сохранять память о том, кто она, и запускать сложную функцию под названием RedinaKott.exe. Она чувствует, что если бы это было все, что у нее есть, если бы она получила обещанное, то смогла бы с этим жить. Свобода создать рай по своему образу и подобию. Тщеславно? Да, но в конце концов, она такая хитрая лисичка-кошечка-обезьянка, так что ей простительно небольшое эгоистичное желание. Но она существовала в этом мире бесчисленное количество веков, еще до прибытия ковчега, и все эти годы делила его с остальными богами, которых она ненавидит, а они ненавидят ее, и так по кругу, снова и снова. Удивительно, что бесконечная борьба может быть такой утомительной, но, наверное, то же самое можно сказать о чем угодно бесконечном.

А потом пришли люди, пообещав новизну, перемены и развлечения. Кроме тех, других. Она винит во всем Хартманда и Дорчесон, и в первую очередь их. Но Пил и Милнер тоже хороши тем, что потворствовали происходящему и подпевали им. Да, она тоже участвовала в этом, внесла свой вклад, играла роль второстепенного дьявола в аду, который они устроили для этих несчастных беженцев, но ее просто понесло по течению общественного мнения. Она ни в чем не виновата. Она — милая проказница из их маленькой божественной семейки. В конце концов, настоящие проблемы всегда связаны с богами-проказниками. Хартманд требует, чтобы они приносили ему жертвы — добровольно, иначе он выжмет из них все соки. Дорчесон хочет разрушать, а Милнер пожирает запасы, словно вычеркивая пункты из списка. А Пил... от человека, которым он был, мало что осталось, но торговец хаосом в нем никуда не делся. Кен Пил, Владыка произвола. Это не то, что ее безобидные проделки и уловки, которые никому не причиняют вреда. Да, люди умирают, но они люди, а люди умирают. В отличие от богов.

Она понимает, что в ее моральных устоях много нестыковок, но это нормально, пока она не думает об этом слишком много. Если она когда-нибудь поймает себя на том, что подобные мысли одолевают ее, она может просто потратить целое поколение на то, чтобы расселить всех мелких хищников и падальщиков на планете, что, как правило, устраняет любые неприятные загрязнения, такие как чувство вины или стыда.А теперь эта новая новизна. В мире изменилось кое-что еще, и это замечательно, потому что Хартманд и все остальные нервничают.Котт хорошо умеет слушать и таиться. Это хорошо сочетается с куньими ушками её распределенного «я». Она изучила языковую группу жителей ковчега и была поражена, обнаружив, что эти новые пришельцы (со времен ковчега прошло всего несколько столетий – неужели вселенная не оставит их в покое!?) говорят на чем-то взаимопонятном.Она узнала имя. Каким-то образом это имя одного из посетителей. Непонятно, кому из посетителей оно принадлежит, поскольку голосов и образов больше, чем тел. Она просто не понимает, что здесь произошло, и ей уже тысячи лет не приходилось мыслить аналитически, по-человечески. Тем не менее, она слышала имя: Керн.

Была одна женщина по имени Керн. Котт пытается вспомнить подробности, сама того не осознавая, повторяя попытки Керн выяснить, кем был Гери Хартманд. В конце концов, все они древние до абсурда. Но имя Керн отчетливо выделяется на фоне разрозненных воспоминаний. Немезида Хартманда, женщина, которая его победила. Она мне уже нравится. А это значит, что она будет сеять хаос, когда ей вздумается. Она решает отправиться на поиски Пила. Она уже давно этого не делала. Раньше у нее была привычка выслеживать скопления жизни, в которых он околачивался, и заставлять кого-нибудь из своих созданий снова разобрать его на части. Но даже это перестало быть интересным занятием уже через тысячу лет. Пил вечно где-то бродит, как какой-нибудь жучок, пытающийся собрать воедино то, для чего у него есть лишь неполный шаблон. Не то чтобы он мог поделиться какой-то мудростью. Эта сломанная штука может сказать только что-то сломанное, и это звучит мудро, если не слишком задумываться над сказанным. Честно говоря, он мало чем отличался от того же человека при жизни.Она следует за нитями искривленного света и мерцания по всему миру, используя их тайный язык, пока не выслеживает его в районе южных ледяных покровов. Кто знал, что существуют насекомые, которые проводят короткую весеннюю жизнь во льду и на его поверхности? Пил, очевидно, знал. А может, и нет. Знание — это уже не то, на что он способен. Он просто такой, какой есть, во многом похожий на тех существ, из которых он состоит.Привет, Киткат, — говорит он, когда существо, похожее на лису с белым мехом, роется в гнезде ледяных ползунов. Они старательно пытаются собрать изображение своего бога. Он всегда мог воспроизвести свое собственное лицо — удивительно точный образ самого себя, который сохранился, когда так мало что еще сохранилось. Они выгрызают его изо льда, и оно смотрит на нее, прозрачное и идиотски блаженное. Она собирается ответить что-нибудь едкое, но из сумбура ее мыслей всплывает тоскливая ностальгия. Всегда одно и то же приветствие от Пиля. Еще одна вещь, которая сохранилась в целости и сохранности.Привет, Кен, — говорит она. На этот раз тебя было нелегко найти.О, это не единственный мой "я", дорогая. Это просто тот, которого ты нашла первым. Я полностью согласен со стратегией r-селекции в распространении. — Добродушный смешок или его подобие.Знаешь, — говорит она, — у меня плохое предчувствие насчет этого нового дела. Звездные путешественники.Ха? м?

Она не уверена, что это — вопрос, согласие или просто ничего не значащий шум.

Откуда они вообще могут быть? Они чертовски странные, Кен. Какая-то передвижная суши-артустановка и робот-паук, и живая земная женщина, и вот это… штука, что-то вроде слизевика, которое они вкололи в нашу хорошенькую, чистенькую биосферу. Остальные пока держат его в загоне. В основном. Но „в основном“ — это как-то не то что нужно. Даже если оно каждый год захватывает всего кубический миллиметр планеты, — ну, мы теперь все играем на длинной дистанции. Оно победит — или победим мы.

Хм, ха, хо, — бормочет Пил. У неё возникает его образ как выжившего из ума старика. А когда он начал улыбаться и играть с кончиками пальцев… Обрывок чего-то потерянного, — а чьё оно, она вспомнить не может. Какой-то кусочек поверхностной эрудиции, которую она, бывало, извлекала на публику, чтобы блеснуть перед интеллигенцией. Когда таковая ещё была.

Кен, — говорит она. Имя Керн тебе что-нибудь говорит?

Насекомые на секунду прекращают свою суету, потом продолжают, но он не говорит. На мгновение она думает, что каким-то образом изгнала его из колонии, просто произнеся имя, будто Аврана Керн стала современным Соломоном (ещё одна отсылка, к которой у неё нет никакого другого контекста).

Кен, — подгоняет она.

Я… думаю. — Он звучит напряжённо, добродушно-дедушкина проекция исчезает. Господи, я не могу… Это как туман, Киткат. И туман — это я. Я не могу… собрать себя… как следует… Керн, Керн, Керн; было же что-то… терраформирование? Это оно?

Он выглядит потерянным, и на этот краткий миг сознающим, что именно потерял. Это выглядит куда трагичнее самого факта того, во что он превратился.

Да, Кен, — соглашается она. Она была соперницей Хартманда. Той самой соперницей. Все остальные миры, кроме этого, отошли к ней. А теперь она здесь, Кен. Здесь — с… каким-то богомерзким биологическим агентом, который просто будет… расти и расти, пока не останется ничего, кроме него. Пока не сгинем мы, пока не сгинет Жизнь, пока не сгинут даже эти несчастные чёртовы колонисты. А потом, я так понимаю, Керн вплывёт сюда лебедем и переделает этот мир так, как ей хочется, и всех нас окончательно сдадут в забвение.