Дети Раздора

10.3

Мир внизу был в полном раздрае. Жуки вернулись, — по крайней мере отчасти. Возможно, они возвратились, потому что она и Пил засадили это место ими до того, как всё пошло не так. Но она подозревала, что это, скорее всего — пра-жуки. То врождённое и необъяснимое упорство этого мира, с каким тот стремился в жучность как в свою выигрышную стратегию жизни.

Она думала, что их мир тоже умирает. Всё меньше биоразнообразия, аноксические зоны, грибные и водорослевые цветения, что отравляли всё вокруг. Кладбища крупной фауны. Много работы.

Только вот многой работы она сделать не могла, потому что времени у неё было мало. Системы «Панкреатора» были мертвы. Мир Хартленда, не дождавшись своих богов, переживёт их, а потом последует за ними. Даже жуки, наверное.

Пил был с ней. Смутное присутствие в мгле планетарной деградации. Как облако чернильного яда, повисшее в воде, вынуждающее её либо отступать, либо быть им отравленной. Я думал, — приходила сложная последовательность биохимических взаимодействий сквозь биосферу, что и было словами, что и было его голосом, — что это продержится. Но мы построили нечто фундаментально неестественное и назвали это природой. Есть строка из одного старого-старого фильма, о науке, что переступила самое себя и создала нечто ужасное. Нам полагается быть мёртвыми.

То есть его химические качели прямо сейчас шли вниз.

Ты правда так думаешь? — спросила она его. Наверняка что-то должно уцелеть? Не может же быть, что только мы.

Почему реальность в кои-то веки не подстроиться под эго Хартманда. Он наконец-то самый важный человек во вселенной.

Нет, — сказала она.

К её удивлению, он эхом ей ответил. Нет. Мне хочется ошибиться. — Взбаламутил умирающую биосферу, чтобы принести ей квалию его старого одинокого голоса, из этого кипения жизней, смертей и изменений.

Она погрузилась в необъятность планеты. Пил всё вторгался в неё, как тень чего-то, встающая между ней и солнцем, но она нашла то, что искала. Развернула телескоп в обратную сторону, и посмотрела туда, где оппортунистическое сплетение жизни расползалось по физической структуре «Панкреатора», — в мешанине гиф, мицелия и корней. Питаясь пластиком с прожорливой эффективностью, соединяясь с сетями корабля, вбирая их и замещая. Все те системы, что нужны, чтобы создать оазис жизни в пустыне космоса. Она, божество, потянулась, как это делала с эволюцией мира. Вот здесь — циркуляция воздуха, сейчас с мучением прокачиваемая вручную Дорчесон. Но если она поощрит жизнь на корабле, она может связать одно с другим здесь. Форсированно эволюционировать двигательную силу, так, чтобы те пожранные пластики стали топливом для механического движения. Создать химические дисбалансы, пока не потекут ионы, и она восстановит нейроэлектричество в мёртвых системах корабля. Дело не в том, чтобы обычные вентиляторы и воздуховоды корабля снова заработали, а в том, что «Панкреатор» начал дышать.

С той широтой мышления, что даровало ей Смыкание, она видела, как это сделать. И тем не менее прямо в процессе края её ума увядали и сжимались. Жуки бесновались по миру внизу, пожирая всё мёртвое в грандиозном и последнем пиру. Чем меньше биоразнообразия, тем меньше взаимодействий, тем меньше информационное пространство. Прямо сейчас её ум и был этим информационным пространством, и Пил тоже. Если мир внизу разложится ещё сильнее, то много ли значит быть его богом. Они были полностью зависимы от наращивания его сложности, потому что это была единственная вычислительная среда, что у них осталась. А если они хотели жить, то вычислять им предстояло изрядно.