Дети Раздора

Звук — слева. Она обернулась, вытянув лампу. Увидела мертвецкое, кое-как собранное лицо Кена Пила, трупом надвигающееся из темноты, и вскрикнула.

— Пойдём со мной, — сказал его сухой голос. — Я хочу тебе кое-что показать.

Будто он переигрывал роль убийцы в какой-то отвратной драме. Правда, если и предстояло какое-то убийство, что ж, Котт уже некоторое время рассеянно перебирала мысль прикончить старика. С тех самых пор, как он впервые сделал ей подарок в виде божественности, без её согласия и без всяких гарантий. Оружия у неё при себе не было, но в самом крайнем случае она могла бы разбить лампу об его череп. Она хихикнула. Приняв это за поощрение, его выражение приобрело ещё более натужную благосклонность. Он повернулся и пошёл во тьму.

Она сжала свою слепящую лампу в одной руке и последовала. Он почти немедленно снова возник из тьмы, заставив её пискнуть.

— Свет, — сказал ей Пил. — Погаси свет.

Всё это — с той пресно-психопатической теплотой, как у гуру, вот-вот собирающегося потребовать, чтобы все выпили особый напиток.

— Иди к чёрту, — сказала она ему. — Нет.

— Тогда я не смогу тебе показать, Киткат, — сказал он. — Да ладно, ты же не боишься темноты, а?

Вышиби ему мозги. Вышиби ему мозги прямо сейчас. Она бы могла, и никто из остальных даже не узнал бы. Они едва покидали командный узел. Этот виток коридора был далеко в стороне от их маршрута. Домус тоже уже не смотрел за всем сотней своих электронных глаз. Только запах, в конце концов, выдал бы, — да и то дольше обычного, из-за ограниченного воздушного потока. Они все всё равно умрут, через несколько дней, за неделю, уж точно за две. От холода, от удушья, от одного только пребывания в обесточенной консервной банке в космосе, вокруг планеты, которая, вероятно, тоже умирает, теперь, когда она утратила своих богов.

Она издала звук. Не веселья, хотя все они, вероятно, звучали одинаково. Вздох. Только кто на борту «Панкреатора» распознал бы звук человеческой печали или сожаления?

Она выключила лампу. Она услышала, как Пил зашлёпал прочь, как мозоли его босых ног шелестят и скребут по прорезиненному пластиковому покрытию пола. Прочь во тьму, они все вместе устремлялись во тьм...

Не было тьмы. Она издала ещё один звук, на этот раз совершенно неопределимой природы. Впереди было свечение, определить невозможно. Синеватое, рассеянное освещение, призрачное и жутковатое. Ничто на «Панкреаторе» не светилось таким светом, и она вынуждена была задуматься, не течь ли это от реактора, не видит ли она разлив радиоактивного вещества.

Мысли о том, чтобы убить Пила, отодвинулись в дальний угол её ума. Она увидела его впереди — свечение обрисовывало его черты. Перспектива внезапно восстановилась; он был не так далеко, как ей казалось.

Грибы. С учётом того, что её проводником был Пил, разумеется, это оказались грибы. Странные, полупрозрачные штуки, как из стекла. Слегка фалличные, потому что были того сорта, у которого нет широких шляпок, но в основном — просто грибы. Люминесцентные в темноте, и она видела, где они пробили себе дорогу между двумя секциями стены, коробя пластик своей бездумной растительной настойчивостью. Невозможно. «Панкреатор» плесневел, прежде чем умереть. Процесс разложения — из неорганики.

— М-м? А? — В призрачном свете Пил корчил ей рожи.

— Что это... — Она едва не подошла к нему, сделав его снова учителем, чтобы объяснить всё со своего пьедестала. Уравновешенность её ума, однако, догнала её, прежде чем она успела оказать ему такое достоинство. — Когда ты налаживал Смыкание, до того как ты... в своей каюте... — До того как ты сделал меня своей лабораторной крысой. Ты сказал, что у тебя на борту есть материал. С планеты. Материал с планеты, что прорастал в наши передатчики там, внизу. Материал, который ты подсадил на наши приёмники наверху. Чтобы замкнуть цепь, соединение.

Пил кивнул. Продолжай.

— Эта штука, — она всё ещё жива. Она распространяется? — Весь этот цирк только чтобы показать мне ещё один способ, каким мы умрём?

— Она обследует наши системы. Устанавливает связи. В конце концов, всё ведь на месте. У нас просто нет Домуса или другой исполнительной системы. Ушёл только тот слой, что между нами и продуктом. Мы могли бы вернуть в работу самые разные вещи, если бы у нас был посредник. Пойдём со мной, Киткат, тебе нужно увидеть больше.

Он повёл её к себе в каюту, — разумеется, к себе. Поскольку та была в стороне от главного коридора, она приготовилась к мёртвому воздуху, держа кислородную маску наготове, но вместо этого запах был... цветочный, — волна гнили и парфюма. Жизнь и смерть — головокружительно в нос.

Она была здесь всего несколько дней назад, по крайней мере, заглядывала в дверь. С тех пор оно расцвело, но ведь жизнь, которую они породили, была турбо-заряженной. Рост и изменение на стероидах. А как ещё запустить Землю за одну человеческую жизнь?

Вокруг терминала Пила, где он когда-то ставил на ней эксперименты, торчал странный нарост из живой материи. Ваи и вьюны, и полки слабо светящегося гриба, прорывающиеся из деформированных панелей и поверхностей.

— Оно всё ещё соединено, — тихо спросила она, — с планетой?

Кресло Смыкания в командном узле было мертво. А у Пила — живо.

— Как это возможно?

— Соединения с планетой в основном опосредовались живым материалом, ещё до того, как нас вырубили, — тихо сказал Пил. — А материал здесь наверху, мои образцы, мои избранные, — они адаптируются. Они используют то, что находят. — Его улыбка была чистым блаженным безумием. — Скучаешь по игре в бога?