Дети Раздора

10.2

К тридцать восьмому дню, по мере того как отключение реактора всё приближалось, а воздух становился всё спёртее, она пристрастилась бродить. Просто ходить по тёмным коридорам, с лампой в руке. Заглядывать во все чужие каюты. Двери у всех были уже вскрыты, содержимое разорено, во всём, что кто-либо хотел утащить в командный узел, где воздух прямо сейчас был свежее и прохладнее всего. Где к концу будет теплее всего.

Она думала о той волне электронной смерти, что расходилась от Земли. Как вымирание, что-то неотвратимое. Ничего не поделаешь, потому что к тому моменту, как ты её замечаешь, своё дело она уже сделала. Динозавры смотрят вверх и видят астероид. Поздновато на этой стадии эволюционировать какие-нибудь орбитальные системы обороны. У «Панкреатора» защита была. Электронная безопасность высшей категории. Ровно такая, что стояла бы и на Земле. Она догадывалась, это ведь отчасти её ремесло, что всепожирающий вирус зацепился как раз за эти первые оборонные рубежи, чтобы проникнуть внутрь.

Земля и раньше переживала массовые вымирания. Скорее всего, и жизнь, и, в частности, люди, на Земле теперь выживут. В наименее токсичных её частях. Тех участках планеты, что естественным образом поддержат ту разрежённую популяцию, что переживёт войну. Регионы без химического оружия, без рукотворных чумных эпидемий, и без каких бы то ни было убийственных дронов, у которых приёмники не работали в момент нажатия рубильника. Ну, — война.

Её тошнило всё время, пока она бодрствовала, а спать она не спала никогда. Она начинала подозревать, что оно и к лучшему, что все они скоро помрут, потому что иначе это стало бы неплохим рабочим определением ада.

Пока реактор дохрипывал последние стадии своих циклов, они сталкивались с целым набором проблем. Скрубберы воздуха каким-то образом всё ещё фильтровали атмосферу, хоть и с меньшей эффективностью, из чего следовало, что при их проектировании кто-то отработал сверх положенного, и очередь Котт крутить рычаг насоса подойдёт довольно скоро. Еды почти не осталось, потому что фабрикаторы были обесточены так же, как и всё остальное. Милнер наскоро вернул бак регенерации воды в половинчатую работоспособность, но она сомневалась, что тот справляется как надо. Плюс всем приходилось мочиться в одно и то же ведро. Вероятно, ещё одна причина, по которой её тошнило.

Так что она ходила. Тратила калории и пот, но ей нужно было уходить подальше от остальных. Она носила с собой лампу и кислородную маску, выломанную из одного из аварийных шкафчиков, на случай, если попадётся плохой участок воздуха. Иногда она гасила лампу. Коридор был просто большой закольцованный обвод, в конце концов. Она могла идти вдоль его дуги, пока впереди не покажется свечение командного узла. Даже не узла, разумеется, потому что он находился на вращающемся кольце. Собственно центр колеса «Панкреатора» — это мёртвый груз самого реактора. Тот и был точкой опоры их вселенной, настоящей головой пантеона, а теперь Бог был мёртв.

Хартманд всё так же безумно сочинял планы. Он был убеждён более, чем когда-либо, что его люди на Земле выстояли и придут за ним. Придут вернуть его на смирившуюся родную планету, потому что кто ещё сможет восстановить цивилизацию, кроме Гери Хартманда? Или же его люди — на своём колонизационном корабле и на подлёте. И... как-то это поможет. Кучу дополнительных людей — и все проблемы каким-то образом решатся. Котт понимала, что сценарий, который Хартманд себе выстроил, подразумевал работающий корабль, полный технологических чудес, но, разумеется, любой такой корабль был бы обогнан вирусом-рубильником с Земли. Любое судно, что дойдёт, окажется братской могилой, которая даже затормозить не сможет. Пронесётся мимо них на той скорости, до которой успела разогнаться до смерти, и умчится в космос, озадачивать через миллиард лет какого-нибудь инопланетного археолога.

Она хихикнула этой мысли. Она это делала часто в последнее время. Звук противно отдался эхом по тёмному пустому коридору.

Впереди было свечение, и она не отдавала себе отчёт, что уже проделала полный круг петли, но, почему бы и нет? Что такое время, в конце концов, как не ещё один ресурс, который они считали бесконечно возобновляемым.

Только вот, по мере того как она приближалась, волочащимися от предвкушения нового взаимодействия с сородичами ногами, она поняла: это не оно. Не командный узел. Не лампы. Не богомерзкие Хартманд с Милнером, Дорчесон и Пил, — единственные другие уцелевшие обречённые во всей адской вселенной. Если ад — это другие люди, то вот эти люди, вот эти вот кошмарные люди... Но если это не её сокамерники, — тогда что это...?

Слабое, красноватое свечение, не такое, как болезненный янтарь ламп. Горстка отдельных точек света, как угли. Как глаза. У неё была собственная лампа, но она была выключена. Она брела в темноте. Стоит ей её включить, и это маленькое созвездие искр может исчезнуть, и она никогда больше его не увидит. Какая-то безумная, суеверная часть её ума включилась. Она приблизилась к огонькам, не зная, пляшут ли они у неё перед глазами или далеки, как звёзды, пока под ногой не оказалось что-то, и она не споткнулась, и огни не качнулись вбок вместе с её движением. Вот прямо здесь. На расстоянии вытянутой руки.

Металлическая пластина, под ногой. Она обследовала её голыми, ушибленными пальцами. Изогнутая, прохладная штука. Она не могла представить, что это. Огни мерцали, чуть ниже уровня глаз. Она всё ещё не отваживалась изгнать их лампой. Она протянула руку, нащупала незнакомые, неорганические контуры, и продолжила ощупывать. Кромки. Гладкий металл. Кисть. Она пискнула. Пластиковая кисть. Расслабленные пальцы, вялая хватка. О чёрт, это же один из роботов. Только вот роботы были мертвы. Они отключились вместе со всем остальным. У них даже внутренних батарей было не так много, они полагались на регулярную подзарядку от самого «Панкреатора». Когда пришёл сигнал, они попросту остановились. Один из них был как раз в этом коридоре, подключённый к пункту подзарядки такому же мёртвому, как и он сам. Она проходила мимо него много раз. Тот стоял, прислонившись к стене, не мешая ей. Но теперь... Она сдалась и включила лампу, увидела неподвижную человекоподобную фигуру, с прорехой в отделке, там, где грудная пластина отскочила. Что-то произошло. Огни — внутри. Полдюжины индикаторов питания. Что-то изменилось. Разложение, наверное. Только вот даже разложение — это процесс, а у них, кроме их собственных тел и того, что там сколотил Милнер, процессов не осталось. Смерть, что несёт открытый космос, не имеет дела с земными энтропиями вроде разложения. Огни в роботе означали питание, функцию, но питания не было, и ничего не функционировало. Она таращилась на него, пытаясь понять, что происходит.

Природа исцеляется.

Она хихикнула, услышала, как звук ушёл эхом по коридору. Услышала отдалённый звук того, как Хартманд опять разоряется. Она таращилась.

Дальше по коридору, в каюте Дорчесон, пара призрачных экранов замерцала в воздухе, отображая бессмыслицу, прежде чем погаснуть. Воздух там был спёртый и вонючий, какая-то биологическая реакция выпускала прогорклую потную вонь. Только вот никакой реакции, никакой вони быть не должно было. Им же полагалась чистая и стерильная смерть, разве нет?

Губы Котт дёрнулись. Она прижала руку ко рту. Её собственная весёлость начала звучать ей ужасно.

Дальше был вентиляционный люк, из которого выхаркивался странно пахнущий воздух. Она видела бесконечно малые частицы, поблёскивающие в свечении её лампы. То останавливался, то запускался, начинался и обрывался, так неритмично, что уже начинал звучать как язык. Невозможно. Разве только Милнер как-то... но она знала, что тот махнул рукой на попытки что-либо чинить. Как раз сейчас отсиживал свою очередь на ручке, пока его господин и повелитель разорялся. Если бы он и правда что-то запустил, она чертовски хорошо знала, что он бы им сказал. Захотел бы своё поглаживание по головке от Хартманда.