Дети Раздора

9.8

День у Неко Касмар не задался. Ей показалось, что стало заметно лучше, после того как её впустили обратно за стены Форда Четырёх Драконов, но это в основном потому, что она забыла всё то «принесение в жертву лесу», от чего она изначально и убегала. Эллан, Главный Охотник, вернулся раньше неё, так что как только она оказывается за воротами, её хватают. Никакого больше выманивания её мирно в лес, туда, где стоят кровавые камни. Её собираются связать и понести туда, чтобы совершить дело.

Но затем — эта штука, фигура женщины, — что пришла за ней. Неко судорожно про неё лопочет, говорит, что это какое-то лесное чудовище, какого больше никто не видал. Говорит, что это чудовище, что пожирает чудовищ, и носит человеческий облик. В лесах есть Дичь, но это просто заражённые люди, их разум распадается, а из внутренностей и кожи прорастают грибы и вылупляются жуки. Это — что-то другое.

Неко тащат на стену — посмотреть вниз, на эту невзрачную гостью. Идёт какой-то разговор, пришелица говорит странным гнусавым голосом, как будто кто-то передразнивает монотонную казённость архивистов. Приходит Главный Инженер, крепко сбитый мужчина по имени Удин. У них с Неко когда-то что-то было, только всё сошло на нет, и тот факт, что она нигде не числится ничьей любимицей, и есть причина, по которой её выбрали для подношения. У Удина один из тех приборов-считывателей, что используют, когда, возможно, кто-то заражён. Он наводит его на пришелицу и говорит, что она не Дичь, но и не человек. Для большего пришлось бы взять образцы. Он ухитряется бросить виноватый взгляд искоса на Неко. Больше извинений от него ждать не приходится. Ей одновременно хочется ткнуть его ножом и подольститься к нему.

— Стреляйте в тварь, — говорит Эллан, — и они стреляют. Не помогает. Неко могла бы им это сказать. Все таращатся на явно очень даже живое женское подобие внизу, сращивающееся заново без всякого видимого дискомфорта. Затем Неко разрешают повторить всё насчёт прежних её встреч, и на этот раз её слушают.

Штуковина внизу продолжает окликать их, но всем ясно, что это какая-то новая уловка мира. Ни при каких обстоятельствах в их общину её не впустят. Иногда все подношения и вся кровь не могут притупить злобы планеты, и монстры придут и наедятся до отвала, и тогда просто приходится драться.

Внизу собирают отряд крепких бойцов. Ружья, рубящие клинки, топоры. Возможности этой пришелицы к восстановлению, — рассуждает Эллан, — должны иметь предел. Разрубить её на достаточное число кусков и закопать раздельно. Удин даже хочет один для изучения. Всего один маленький кусочек. Страх переходит в энтузиазм. Это всего лишь одна сущность размером с женщину, а не огромный рой пожирающих насекомых или туша-громила, утыканная рогами и клыками.

— Не надо, — уговаривает их Неко, — но окно для того, чтобы её слушать, как выясняется, закрылось.

Больше всего, из того что происходит дальше, она помнит перемену настроя пришелицы. Не когда первый топор входит, и даже не на пятом рубящем ударе. Она всё ещё уверяет, что хочет разговаривать, что она мирная, что она терапевт, что бы это ни значило. Затем какой-то порог всё же достигается, но это порог терпения, а не восстановительной способности. Внезапно то, что находится в середине всей этой мясорубки, взрывается наружу, полностью теряя форму. Человеческие куски отпадают в стороны. Но это ничего, потому что вокруг полно других человеческих кусков, готовых к поглощению. На мгновение Неко видит одну омерзительную пауко-тварь, раздутый мешок из крови и тканей, трясущийся и выпирающий поверх нескольких десятков уродливо-скошенных конечностей, которые ещё недавно были всеми теми отдельными людьми, так свирепо орудовавшими своими клинками. Она делает несколько ужасных ковыляющих шагов в сторону ворот, потом обваливается внутрь себя, и из неё поднимается...

Женщина, терапевт, только её форма рябит, вздувается пузырями и подрагивает, как будто она сражается за то, чтобы вспомнить, кем и как ей полагается выглядеть.

— Не надо! — единственное слово, что вырывается у неё изо рта, но оно окружено множеством жидких звуков, которые вообще никакие не слова.

Удин уже посылает следующую волну. Придерживал до сих пор, потому что это всегда было их последним оружием против дикой природы. Топливо тяжело производить, оно составляется по древним тайным рецептам Инженеров, предположительно восходящим к первым дням высадки, когда все их предки спустились с неба по Бобовому Стеблю. Когда началась их война с этим миром. Когда началась их вотивная соработа с ним. Обе эти вещи — одновременно, — не противоречат друг другу.

Штуковина, похоже, не узнаёт огнемётов, которыми размахивают обработанные асбестом защитники, но огонь — узнаёт. Тщательно отмеренная волна пламени прокатывается по ней. Она трескается и чернеет, отступает от них, сбрасывая обугленные скорлупы себя, и подбирая ещё материал с земли. Так её продвижение уже вспять записано в череде хрупких скульптур, идеально воспроизводящих её лицо и выражения.

Они пробуют её окружить и убить, но она не стоит на месте. То, что в итоге убегает в сторону лесной кромки, уже мало что от человеческого в себе имеет: оно формирует и поглощает конечность за конечностью в своём стремительном бегстве, оставляя за собой пепел, а спина у него пузырится и трескается в жару.