Дети Раздора

Топоры ощущаются так, будто вгрызаются в саму Миру. Не в её плоть, а в того индивида, которым она хочет быть. Каждый удар вскрывает её хрупкую шкатулку и высвобождает содержимое. После того, как этого становится достаточно — жестокого насилия, воздействующего на её психику, и чисто физического ущерба, нанесённого её телу, — она на мгновение теряет Миру. Другие её части вздымаются через все нарубленные ими прорехи, и она защищается. Точнее — не защищается, потому что на это новое «я», которым она становится, они не нападают. Это «я» просто очень-очень хочет разобраться, что происходит, и кто все они такие, и каково это — быть ими в тот момент, когда они умирают. Она не нежная, но это скорее бурная восторженность увлечённой собаки, чем то дикарское свежевание, что они над ней устроили. При этом она эффективнее, чем были они, и наследует их — по кусочкам и обрывкам, слишком много отдельных надежд, желаний и страхов, и боли, так много боли, а причиняет боль она, и вселяет ужас, и обрывает все эти надежды и желания, и она это ненавидит, но нужно некоторое время, чтобы обуздать себя, — а к тому моменту они все уже мертвы.

Она останавливается. Она дышит. О Боже, они посылают к ней ещё людей, как будто она и так уже не перекормлена расчленёнными обломками стольких из них. Ей хочется закричать: Хватит, хватит, я полна. Но потом приходит пламя.

Пламя она вобрать в себя не может. Оно не живая ткань, и даже не вещь. Не элемент, как верили некоторые древние философы, а процесс. Процесс освобождения. Обычно она сама вся про освобождение, но то, что оно освобождает — проще, чем то, с чем сталкивается. Огонь — это разрушение. Первое великое оружие раннечеловеческого арсенала.

Она отступает. Она не может до них дотянуться, вступить в контакт и объяснить, до чего она мирная, а вместе с этим объяснением разделать их на их составные части и обрывки. Она отступает всё дальше. Мира — как плёнка масла на поверхности кипящего котла. Она теряет себя, забывает себя, собирается заново. Я есть я. Я есть Мира. Я — личность. Но огромная толща её, что одновременно и множество людей, и вообще никто, толкается, борется, извивается.

Она добирается до деревьев. Хотя они и лес пытаются поджечь, но огонь не распространяется, и нечто, у чего есть смутное понятие о Мире, вваливается в густой лес, но там мир поднимается против неё тоже. Насекомые её облепляют, кусая, жаля, умирая. Черви, корневища и корни врезаются в неё снизу. Споры покрывают её удушающим слоем яда. И это — яд. Мир учит её, учит тому, как её не впускать. Звери её терзают. Они умирают, но, умирая, уменьшают её. Она — отвергнутая Богом, несущая печать божественного неудовольствия, и всё в мире против неё обращено.

Она ожесточается, бежит в дебри, меняя то, чем она является, и то, как она реагирует, чтобы отразить натиск творения. И где-то, натянутая до предела и обтрёпывающаяся по всей этой дикой сумятице, Мира отчаянно цепляется за существование, тонкая, как оболочка мыльного пузыря.