Страница 32 из 63
— Когда-нибудь ты добьешься этого, малышка.
Я не упускаю из виду, что она хмурится, когда я поддразниваю ее. Элоиза, возможно, считает смешным называть меня старым, но я с такой же легкостью могу ответить тем же.
Не то чтобы ей стоило беспокоиться. В Элоизе Кейн нет ничего, кроме зрелости и сногсшибательной сексуальности. Нарядная она или нет, не имеет значения. Она сногсшибательна.
— Тридцать три, верно?
Я киваю.
— Иногда кажется, что все это было совсем недавно, правда? — она откидывается назад, вытягивая ноги на диване так, что они почти касаются меня. — Пить дешевое пиво в твоей гостиной со всеми этими случайными людьми, которых Рим когда-то приглашал к себе.
— Иногда, — согласен я.
В каком-то смысле годы, прошедшие с момента подписания контракта с группой, пролетели незаметно. В другом — кажется, будто прошла совершенно другая жизнь после моей службы в армии. Прошлая жизнь где-то в трещинах внутри меня. Даже когда я прижимаю руку к жетону, спрятанному под футболкой, человек, потерявший Сэм, не ощущается так же, как сейчас.
— Тебе никогда не казалось, что мы слишком многим пожертвовали? — спрашивает Элоиз, ее взгляд падает на мою руку, лежащую на груди.
Я никогда не говорил ей, что ношу жетоны Сэм только тогда, когда чувствую, что теряю опору, но сейчас мне кажется, она это чувствует. Что это все, что у меня осталось, чтобы оставаться на земле после того, как эта неделя выбила почву из-под моих ног.
— Возможно, — я чувствую, как учащается сердцебиение, поэтому опускаю руку. — Но чем бы ты ни занималась по жизни, тебе неизбежно придется от чего-то отказаться. Вопрос лишь в том, от чего именно.
Брови Элоиз хмурятся от задумчивости. Она поджимает ноги перед собой, наклонившись вперед так близко, что я могу чувствовать аромат ее шампуня с цветочным запахом.
— От чего ты отказался, Эдриан?
Ты …
За согласие стать менеджером группы.
За то, что ушел той ночью из отеля.
За то, что позволил нам провести черту, которую мы не могли переступить.
За то, что я был таким чертовски профессиональным.
— Ни от чего, — говорю я вместо этого, проглатывая ложь. — У меня и так ничего не осталось.
— А я-то думала, что это я пессимистка, — она опускает подбородок и качает головой, но в ее глазах играет веселье.
Давно я не видела Элоиз такой расслабленной. Я ожидал, что она будет на взводе из-за всего, что сейчас всплывает на поверхность, но, кажется, с нее словно свалился груз. Ее осанка, улыбка, атмосфера вокруг нее – беззаботная. Почти невесомая.
Я хочу задать ей те же вопросы, которые она задавала мне. Я хочу знать, чем она, по ее мнению, пожертвовала ради своих мечтаний. Но я не уверен, что справедливо заставлять ее отвечать на этот вопрос, учитывая все, через что она сейчас проходит, поэтому я молчу.
— Эдриан, ты хочешь когда-нибудь жениться? — спрашивает она, чем меня удивляет.
— Если это будет казаться правильным.
Я не уверен, что что-либо когда-либо изменится. Все мои отношения всегда казались временными, потому что я видел достаточно, чтобы понять, что любой, кто мне дорог, в конце концов уходит в той или иной форме. Поэтому я полностью погрузился в работу.
Жена, семья… я достаточно умен, чтобы не мечтать об этом.
— Что случилось у вас с Беккой? — Элоиз кладет руку на спинку дивана, и мне так хочется набраться смелости, чтобы откинуть выбившуюся прядь волос, упавшую ей на лицо. — Вы двое выглядели счастливыми. Не то чтобы я проводила с ней много времени. Но вы ведь были счастливы, правда?
— Наверное, — говорю я, не совсем уверенный, можно ли вообще как-то охарактеризовать счастье. — Она была замечательной. Но она заслуживала большего.
— Больше, чем ты хотел ей дать?
— Больше, чем я мог ей дать.
Элоиз хмурится.
— Такая жизнь бесследно не проходит.
— Я не это имею в виду.
Мое сердце было разбито на части много лет назад. Куски вырезаны и переданы другим. Как бы я ни старался, у меня больше нечего брать. Все, что осталось, по-прежнему принадлежит тем, кому я сам всё вручил много лет назад, — как, например, этой брюнетке, что сидит сейчас прямо передо мной.
Элоиз прищуривается, и я понимаю, что она пытается меня прочитать. У нее это получается лучше, чем у кого бы то ни было. Для большинства я — непробиваемая стена. Но ее пальцы всегда находят способ ее преодолеть.
— В тот день, когда мы уехали из Фэрфилда…
— Тебе не нужно об этом говорить, — говорю я, уже чувствуя, как за ее словами назревает смятение.
— Нет, — она качает головой. — Потому что я солгала тебе, и ты заслуживаешь правды.
Сделав глубокий вдох, я чувствую, как в груди становится тесно. Я отчетливо помню день, о котором говорит Элоиз. Она стояла передо мной и говорила, что все, что произошло между нами, было ошибкой. Годами я считал, что переступил черту, которую не должен был переступать. И с тех пор, как я узнал правду о том, что случилось с ней в Лос-Анджелесе, я задаюсь вопросом, что из того дня было лишь плодом моего воображения, а что нет.
— После всего случившегося я не знала, что делать, — Элоиз опускает взгляд, впиваясь пальцами в дырку на коленке своих изношенных спортивных штанов. — Долгое время я думала, что никогда больше не узнаю себя. И это очень мешало мне справляться с чем-либо. В тот момент я поняла, что единственное, что имеет значение, — это пережить этот день. Я не могла подвести ребят — подвести тебя.
Ее глаза встречаются с моими, а руки впиваются в бедра, как будто она пытается себя удержать
— Мне было страшно, — она прищуривается. — Я не понимала, кто я и что чувствую. Мои чувства к тебе смешались со всем остальным, и мне было слишком тяжело это осмыслить.
— Я понимаю, — я протягиваю руку и накрываю ее своей. Когда наши тела соприкасаются, кажется, что сила притяжения удерживает меня на месте.
Она качает головой.
— Я никогда не переставала заботиться о тебе.
Элоиз держит мою руку в своей, но больше не смотрит на меня. Ее взгляд куда-то устремлен, и я не уверен, избегает ли она меня или что-то еще, что вызвало ее признание.
— Эл, — я сжимаю ее руку, и она смотрит на меня. — Я тоже никогда не переставала заботиться о тебе.
Я не уверен, говорим ли мы о дружбе или о чем-то большем. Не уверен, что это имеет значение. Потому что кажется, что мы хотели сказать это уже много лет, и у меня нет острой необходимости это анализировать.
Жизнь в дороге — это хаос во многих смыслах. Он усугубляется избытком раздражителей. Возможно, это тишина в этом гостиничном номере в Финиксе, а может быть, это вырывающаяся наружу правда. Но каким-то образом, впервые с тех пор, как я окончил среднюю школу и поступил на военную службу, в этот момент я сижу совершенно неподвижно.
Глубокие карие глаза Элоиз устремлены на меня, зрачки настолько широки, что почти поглощают все золото в них. В воздухе витает аромат ее цветочного шампуня, напоминая мне, как жаль, что она когда-либо чувствовала себя менее прекрасной, чем та красота, которую она излучает изнутри и снаружи, потому что она способна творить чудеса в самых израненных сердцах, включая мое собственное.
Она олицетворяет собой жизненную силу. Мне бы хотелось выпить ее и снова почувствовать, каково это — жить. Но я бы не осмелился выкачать из нее те части, которые, как я знаю, ей необходимы, чтобы выбраться из той тьмы, в которой она прячется.
— Тебе нужно поспать, — говорю я, отдергивая руку и внезапно почувствовав холод.
Она прикусывает губы, и мне хочется думать, что она разрывается между противоречивыми чувствами так же, как и я. Как те двое, которые много лет назад не могли устоять друг перед другом, теперь едва сдерживают свои эмоции, умоляя вырваться на свободу. Но я понимаю, что после всего, что ей пришлось пережить, надеяться на это — слишком много.