Исцеляя осколки

— Я с ним! Я еду с ним! — кричала я, прорываясь к выходу.

— Девушка, в машину нельзя, — ответил холодный голос фельдшера.

— Я его невеста! — солгала я.

Меня не пустили. Двери скорой захлопнулись перед моим носом с глухим, окончательным звуком. Сирена взвыла, ударяя по нервам, красно-синие блики начали удаляться, оставляя нас в темноте двора.

Минди стояла на коленях прямо на траве, её била крупная дрожь. Ноа пытался накинуть на неё какой-то плед, но она отбивалась.

— Не трогай меня! — сказала она, поднимая на него заплаканные, полные безумного горя глаза.

— Едем в больницу. Живо, — Хэнс схватил ключи от машины, молниеносно открывая дверь и зажигая двигатель.

— Ты спятил что ли!? — Минди повернулась к нему. — Ты же пьяный.

Хэнс с силой ударил ладонью по рулю. Я вздрогнула.

— Сядь в чёртову машину! — закричал Хэнс.

Мы с Кейт переглянулись, и молча забрались на заднее сиденье. Ноа помог Минди подняться, усадил на переднее пассажирское сидение, сам сел сзади рядом с нами.

Всю дорогу от дома до больницы мы молчали. Минди сидела, глядя в окно, и курила сигарету одну за другой — я насчитала уже пятую. Она трясущими руками щёлкала зажигалкой, выпускала дым в приоткрытое окно и сново тянулась за пачкой, пытаясь успокоиться.

***

Свет в коридорах больницы был мёртвенно-белым, холодным и безжизненным. Здесь пахло лекарствами, антисептиком и чужой болью.

Мы с Минди, Ноа и Кейт сидели на пластиковых стульях в приемном покое. Кокаиновая эйфория окончательно сменилась «откатом». Тело ломало, зубы стучали, каждый звук казался ударом молота по голове. Минди забилась в угол, закрыв лицо руками. Хэнс мерил шагами коридор — туда и обратно, семь шагов в одну сторону, семь в другую. Кейт поднялась, дошла до автомата с водой и протянула мне стакан, но я так и не смогла разжать пальцы, чтобы взять его.

Прошел час. Два. Три. Время в больнице капало, как жидкость из капельницы — медленно и мучительно. Каждая проходящая мимо медсестра казалась вестником апокалипсиса. Я закрывала глаза и видела его лицо. Бледное, лишенное жизни. «Ремиссия». Какое лживое, мерзкое слово.

Наконец, двери реанимации открылись. В проёме возникла фигура в идеально белом, накрахмаленном до хруста халате, с усталыми глазами. Врач был немолод: седина на висках, морщинистый лоб и глаза с красными прожилками от усталости.

— Кто к Бруксу? — спросил он.

Мы все вскочили одновременно.

— Состояние стабилизировали, — он поднял руку, пресекая поток вопросов. — Сердечный приступ на фоне общей интоксикации и истощения организма. Опухоль дала метастаз в легкое, началось давление на аорту. Он в сознании, но очень слаб.

— К нему можно? — тихо спросила я.

Врач медленно перевёл взгляд на меня. Его глаза прошлись по моему порванному подолу платья. Он тяжело выдохнул.

— Только одному, и на пять минут.

Минди сделала шаг вперед, но потом остановилась и посмотрела на меня. В её взгляде была борьба, но в итоге она кивнула.

— Иди, Айви. Мы будем ждать тебя здесь.

— Минди.. спасибо.

В палате было тихо. Был слышан только ритмичный писк монитора и шипение кислородного концентратора. Джеймс был обмотан трубками и лежал под белоснежной горой одеяла. Я медленно подошла к кровати, стараясь не дышать. Мои ноги подкашивались от волнения и собственного страха.

— Джеймс... — выдохнула я, осторожно касаясь его пальцев. Они были теплыми.

Он медленно открыл глаза. Голубой цвет потускнел, стал похож на лёд в пасмурный день. Но увидев меня, в них на мгновение вспыхнула искра. Джеймс попытался улыбнуться под маской.

— Испугалась? — его голос был едва слышным шепотом.

— Ты нас всех напугал… — я прижалась лбом к его руке, чувствуя, как слёзы наконец-то прорываются наружу. — Я так боялась тебя потерять.

— Всё… всё будет хорошо. Не плачь, — он тяжело вдохнул, пытаясь сжать мою ладонь.

Писк монитора участился, сбился с ритма. Дверь палаты открылась, вошла медсестра с высокой стойкой для капельницы. Она глянула на экран и нахмурилась.

— Давление скачет. Выходите, пациенту нужен полный покой.

Я посмотрела на Джеймса. Он прикрыл глаза и едва заметно кивнул.

— Навещу тебя завтра.

Я наклонилась вперед, касаясь губами его лба. Кожа была горячей, пахла лекарствами.

Неохотно поднявшись с места, я вышла, закрыв дверь.

Домой мы вернулись ближе к утру, когда до рассвета оставалось с полчаса. Гостиная напоминала поле боя после вечеринки: повсюду валялись мятые пластиковые стаканчики, на паркете блестели осколки разбитого бокала, воздух всё ещё был пропитан запахом алкоголя и остатками чьих-то духов. Гирлянды, которые так старательно развешивала Минди, теперь безжизненно свисали с потолка, как увядшие цветы.

Кейт осталась у нас — она была слишком вымотана, чтобы трястись в такси на другой конец города. Минди молча постелила ей в гостевой, поправила подушку и, не сказав ни слова, скрылась в своей комнате за плотно закрытой дверью. Шок от произошедшего ещё не до конца дошёл до неё.

Я медленно обвела взглядом дом, задержалась на пятне на ковре, которое завтра придётся выводить, и, тяжело выдохнув поднялась на второй этаж в нашу спальню. Стянула с себя платье и отправила его в корзину для грязного белья в ванной. Умылась ледяной водой, смывая остатки макияжа, провела расчёской по спутанным волосам, переоделась в мягкую пижаму и сново спустилась вниз.

Хэнс и Ноа сидели на кухне за островом, когда в доме наконец воцарилась тишина. Они сидели напротив друг друга, изредка делая глотки из бутылки виски, которую передавали между собой. На их лицах читалась та же подавленность, что и во мне.

Я бесшумно устроилась на высоком стуле рядом с ними. Хэнс молча протянул мне бутылку с остатками виски. Я сделала глоток, обжигая горло.

За окном начинало светать, первые лучи солнца пробивались сквозь кухонные шторы, но никто из нас не обращал на это внимания и не торопился расходиться по комнатам. Каждый был погружён в свои мысли, пытался переварить то, что произошло несколько часов назад.

— Знаете, — наконец нарушил тишину Ноа, покручивая в руках пустой стакан, — когда мне было четырнадцать, я чуть не утонул в озере.

Хэнс поднял на него глаза. Я тоже посмотрела, удивившись неожиданному началу.

— Мы с друзьями решили переплыть озеро на спор, — продолжил Ноа. — Я всегда был хорошим пловцом, поэтому не волновался, но на середине у меня свело ногу. Я начал тонуть, звать на помощь. Никто не отзывался и я понял… что сейчас умру.

Мы молчали, ожидая продолжения.

— Мне казалось это несправедливо. Я умру так и не успев ничего сделать. Никогда по-настоящему не влюбиться, ни разу не сыграть на большой сцене, даже не попробовать настоящий французский сыр.

Несмотря на серьёзность момента, я почувствовала, как уголки губ дрогнули в попытке улыбнуться.

— Что случилось потом? — спросил Хэнс.

— Меня спас какой-то рыбак. Вытащил из воды, откачал, а когда я пришёл в себя, — продолжил Ноа, делая ещё один глоток, — первое, что я сказал: «Где здесь ближайший магазин сыра?» Рыбак решил, что у меня повреждения мозга.

Хэнс тихо рассмеялся.

— Я попробовал «Рокфор». Отвратительная гадость, — Ноа скривился. — Но я был так счастлив, что вообще могу что-то попробовать.

Он посмотрел на нас обоих, его серые глаза были серьёзными.Хэнс чиркнул зажигалкой, прикурил и, сделав затяжку, передавал сигарету мне.

— Дело в том, что сегодня, видя Джеймса на полу ванной, я снова почувствовал то же самое. Эту несправедливость. Мы так привыкли к его присутствию, что забыли ценить каждый день.