Страница 15 из 29
— Молодец, — тихо сказала она. — Держалась хорошо.
— Мам, он точно не убьёт меня?
— Не убьёт, — она улыбнулась. — Он просто испугался. Для него ты всегда была маленькой. А тут — взрослая жизнь, секс, презервативы... Это шок.
— Но он понял меня?
— Понял. Не сразу, но понял. Дай ему время.
— А что Никита? — спросила я. — Папа с ним общался?
— Папа ему позвонил, когда ехал домой, — мать вздохнула. — Сказал, что разберётся. Но после того, что ты сказала... я думаю, он перезвонит Никите и попросит его больше не лезть в нашу семью.
— Хорошо бы, — я вытерла тарелку. — Мам, а можно я сегодня вечером к Римме схожу? Надо отвлечься.
— К Римме? — мать посмотрела на меня. — Или на тусовку?
Я покраснела.
— Откуда ты знаешь?
— Я тоже молодая была, дочь, — мамуля усмехнулась. — Иди. Только не поздно. И будь осторожна.
— Мам, спасибо, — я обняла её. — Ты лучшая.
— Знаю, — она поцеловала меня в макушку. — Иди собирайся. Я папу займу чем-нибудь «взрослым»...
— Только предохраняйтесь, Бога ради!
Я поднялась к себе, закрыла дверь и рухнула на кровать. Руки всё ещё дрожали. Разговор с отцом вымотал меня больше, чем вся предыдущая неделя. Телефон пиликнул. Римма.
«Ну что, жива?»
«Жива. Папа приехал, был скандал. Но мать отбила.»
«Красава! Так что, идёшь на тусовку?»
Я посмотрела на чёрное платье, висящее на дверце шкафа.
«Иду. Заезжай в семь.»
«Буду! И оденься так, чтобы Греховный язык проглотил!»
Я сбросила телефон и уставилась в потолок. Греховный. Тот самый парень из парка. Который, возможно, видел, как я кончала под дубом. Который, возможно, и есть мой аноним.
— Нет, — сказала я себе. — Не думай об этом. Просто иди, отдохни, выпей, потанцуй. Забудь о Никите, о папе, об анониме. Просто будь собой. Той самой Соней, которая никого не боится.
Я встала, подошла к зеркалу. На меня смотрела девушка с горящими глазами, растрёпанными волосами и решительным выражением лица.
— Сегодня, — сказала я своему отражению, — я перестану быть хорошей девочкой. Сегодня я буду той, кого хотят. Или умру.
Я скинула домашнюю одежду, надела чёрное кружево, короткое платье, туфли на каблуках. Макияж — стрелки, прозрачный блеск. Волосы — волнами на плечи. Духи — те самые, цветочные, с намёком.
— Греховный, сукин ты сын, — прошептала я, глядя на себя. — Если ты аноним — я тебя убью. Если ты не аноним — я тебя убью за то, что ты вообще родился на свет.
Я улыбнулась своему отражению. Злая, красивая, опасная улыбка. Внизу хлопнула входная дверь — это отец ушёл в гараж, наверное. Мать крикнула с кухни:
— Соня, чай будешь?
— Нет, мам! Я скоро ухожу!
Я накинула пальто, взяла клатч (в который едва влезли телефон, ключи, помада и один презерватив — на всякий случай, вдруг пригодится), и вышла в коридор.
Мать стояла у двери, смотрела на меня с улыбкой.
— Красивая какая, — сказала она. — Только не напивайся.
— Мам, я вообще не пью.
— Тогда тем более. Иди.
Я поцеловала её в щёку и вышла на лестничную клетку. Сердце колотилось. Внизу уже гудела Риммина машина — её старенький «Фольксваген», который она называла «ракетой».
В любом случае, назад пути не было. Я перестала быть хорошей девочкой.
Осталось стать счастливой.
Римма ждала в машине, сверкая глазами.
— Ну чего батёк?
— Переваривает, — я пристегнулась. — Погнали.
Дом Алины Ковальчук оказался в элитном районе — трехэтажный особняк с панорамными окнами, подсветкой в саду и машинами на подъезде, от которых у Риммы случился микроинсульт.
— Это «Порше», а это «Мерседес»... Сонька, мы точно по адресу?
— Мы по адресу, куда нас позвали, — я поправила платье и вышла из машины. — Не ссы.
Внутри дом оказался еще круче: огромная гостиная с лепниной на потолке, мраморные полы, дизайнерская мебель, которую, судя по всему, готовили к неизбежному краху — по периметру расставлены пластиковые стаканчики, на дорогих столах пятна от вина, кто-то уже успел уронить чипсы на белый ковер. Музыка гремела так, что вибрировали стены.
Народу было много. Мелькали знакомые лица: Варя с филфака, вечно пьяная в стельку, уже успела потерять туфельку и теперь ходила в одном носке. Паша с экономического — тот самый, что на втором курсе пытался сдать сессию бутылкой коньяка. Лена-психолог с красными глазами — похоже, плакала из-за парня, а теперь отжигала в центре зала в одном лифаке. И, конечно, Греховный. Он стоял в окружении девиц, что-то вещал, жестикулировал, и каждая из них смотрела на него как на бога.
— Вот козел, — сказала я, не удержавшись.
— Кто козел? — не поняла Римма.
— Греховный. Смотрит на всех, как хуев царь на блядском балу.
— Сонька, ты ревнуешь чтоли?
— Я? Его? — я фыркнула. — Пойду найду, где тут выпить.
Я оставила Римму, которая тут же влилась в компанию каких-то парней, и двинулась на поиски спасительной жидкости. Гостиная, коридор, еще одна гостиная — и наконец кухня. Огромная, с мраморной столешницей, профессиональной плитой и барной стойкой, за которой орудовал симпатичный шатен. Высокий, подтянутый. Рукава рубашки закатаны до локтей, открывая предплечья, покрытые татуировками. Сложный узор, похожий на кельтские орнаменты. Знакомые узоры. Очень знакомые. Как у Греховного. Кажется, этот тот самый спортсмен в парке…
Я подошла к стойке, в надежде, что в темноте вчера он не разглядел моего лица. Он смешивал коктейль, ловко жонглируя шейкером.
— Привет, ты за главного? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал непринужденно.
Парень лениво поднял глаза. Карие, с золотистыми искрами. Улыбнулся, заискрив обворожительными ямочками. Румяный, самонадеянный мальчик… такой же, как Демьян, как под копирку. Не удивлюсь, если они друзья.
— Разве что по коктейлям, — отшутился он. Поставил шейкер, облокотился на стойку. Я заметила, как его внимательный взгляд скользнул по моему платью, по ногам, вернулся к лицу. — Что будешь? Пиво, мартини, вино, джин?
— Джин с тоником.
— Отличный выбор, — он уже доставал бутылку. — Меня, кстати, Вадим зовут.
Вадим… аноним уже знал, что этого бегуна из парка звали Вадим!
— Приятно познакомиться, я Соня.
Он протянул жилистую руку через стойку. Я пожала — ладонь теплая, пальцы сильные, на запястье та же татуировка. Я не удержалась, посмотрела внимательнее. Похоже на изображение князя Владимира…
— Нравится? — спросил он, заметив мой взгляд. — Делал сам себе. Ну, почти сам. Учился год.
— Круто, — я взяла бокал. — А где учился?
— В Питере. Потом родители сказали, что тату-мастер не профессия, и перевелся сюда на экономический. Не спрашивай зачем, сам не знаю. Это была ошибка!
Мы засмеялись. Он смешивал себе что-то сложное, я пила джин-тоник, и музыка за стеной вдруг перестала казаться оглушительной. Вадим рассказывал о татуировках, о том, как боялся первый раз брать иглу в руки, как однажды чуть не зашил себе палец в узор. Я слушала, смеялась, и мне было легко. Впервые за долгое время.
А потом на кухню ввалился Демьян Греховный. В своей импортной черной футболке, с той же серьгой в ухе и этой его вечной масляной ухмылкой. Он явно был в центре внимания девчонок и явно этим доволен — на щеке отпечаток помады, волосы взлохмачены, глаза блестят.