Во власти греха

Я села напротив неё, чувствуя, как злость сменяется отчаянием.

— Мам, что мне делать?

— Выслушай его, — сказала она. — Не перечь. Отец выговорится и успокоится. А потом... потом я с ним поговорю. Наедине.

— Ты защитишь меня?

— Конечно, — мама устало взяла меня за руку. — Ты моя любимая и единственная дочь. И я понимаю, что ты уже взрослая. Но папу нужно подготовить. Он ещё не привык к тому, что его маленькая девочка... выросла.

Мы сидели так, держась за руки, когда в прихожей звякнул замок.

— Я дома! — раздался громкий голос отца.

Мать подмигнула мне и пошла встречать мужа. Я осталась на кухне, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

— Оленька, привет! — голос отца был бодрым, но в нём чувствовалось напряжение. — Борщом пахнет? Ух, наливай, я бы и стопку бы под такое дело не прочь опрокинуть!

— Проходи, разувайся. Соня на кухне, если что.

— Соня? — голос отца стал жёстче. — Отлично. У меня к ней разговор.

Шаги приближались. Я выпрямилась, приготовившись к буре. Отец вошёл на кухню — высокий, подтянутый, в форме, с чемоданом в руке. Он поставил чемодан у двери, скинул фуражку на шкаф и уставился на меня.

— Софья, — сказал папенька, и от этого официального «Софья» у меня всё внутри оборвалось. — Объяснись.

— Здравствуй, папа, — сказала я тихо.

— Здравствуй, — он не сел, стоял надо мной, нависая, как скала. — Я задал вопрос. Встань. Объяснись.

— Серёжа, дай ребёнку сначала поздороваться с тобой, — вступилась мать, заходя следом. — Она же не виновата, что ты без настроения приехал.

— Не виновата? — отец повернулся к матери. — Ольга, ты знаешь, что наша дочь вытворяла? Мне Никита звонит, рыдает в трубку! Говорит, Соня пришла к нему с презервативами и требовала... требовала непотребства!

Я убью этого подонка!

— Я не требовала, — сказала я спокойно. — Я предложила. Мы два года встречаемся. Это нормально.

— Нормально?! — отец повысил голос. — Для кого нормально? Для блудниц? Для девиц лёгкого поведения?

— Серёжа! — мать повысила голос впервые. — Ты чего городишь? Это твоя дочь!

— Моя дочь должна вести себя прилично! — отец ударил ладонью по столу, и ложки подпрыгнули. — Она не какая-то... Я её не для этого растил!

— Папа, — я встала, чувствуя, как во мне закипает злость. — Мне двадцать два года. Я совершеннолетняя. Я имею право на личную жизнь.

— Личную жизнь? — отец посмотрел на меня так, будто я сказала что-то неприличное. — Твоя личная жизнь — это учёба, уважение к старшим, чистота души и тела! А не эти... эти...

— Что? — я скрестила руки на груди. — Секс? Папа, это слово можно говорить. Секс. Секс. Секс. Секс. Представь себе, я хочу секса. С мужчиной, которого люблю. Или хотя бы с тем, кто меня хочет, а я его. По согласию! А Никита меня не хочет — вот и всё! Он хочет спасать мою душу. Но моя душа, папа, в порядке! А тело — нет!

— Софья Сергеевна! — отец побагровел. — Я запрещаю тебе такой тон!

— А я запрещаю тебе лезть в мою постель! — выпалила я. — Тебя там нет и не будет!

Тишина. Мать замерла с полотенцем в руках, нервно сглатывая. Отец смотрел на меня так, будто видел впервые. В его глазах мелькнуло что-то — растерянность? Боль?

— Соня, — он вдруг сел на стул, и я заметила, как папа вдруг стал старше. — Соня, я же тебя люблю. Я хочу для тебя лучшего. Я хочу, чтобы у тебя была чистая, правильная семья. Как у нас с мамой.

— Папа, — я села напротив, стараясь говорить спокойно. — У вас с мамой был секс до свадьбы?

Отец поперхнулся. Мать покраснела.

— Это... это другое, — пробормотал отец.

— Ах, это другое? — я не отступала. — Вы любили друг друга. Вы хотели друг друга. Почему для вас это было нормально, а для меня — нет?

— Мы... мы были старше, — отец не смотрел на меня. — И времена были другие.

— Мне двадцать два, папа. Тебе было двадцать, когда вы познакомились с мамой. Ты в армии служил, она в институте училась. И вы, я знаю, встречались тайком от твоих родителей, потому что они не одобряли. И у вас был секс. Я не дура, я всё понимаю.

Отец побагровел ещё сильнее. Мать закрыла лицо руками, но я видела, что она истерично улыбается.

— Это... это... — отец не мог подобрать слов. — Это неуважение!

— Это правда, — твёрдо сказала я. — Папа, я не предлагала Никите ничего такого, чего бы ты сам не делал с мамой. Просто Никита — не ты. Он боится. Он испугался и нажаловался. А я хочу не бояться. Я хочу любить и быть любимой. По-настоящему. Со всем, что из этого следует.

— Но... но презервативы! — выдавил отец.

— А что презервативы? — я почувствовала, как щёки заливаются краской, но отступать было нельзя. — Это ответственность. Защита, оборонная броня для моей вагины и матки от нежелательных проблем. Ты же военный, ты должен понимать.

Мать не выдержала и звонко рассмеялась. Сначала тихо, потом громче, закрывая рот полотенцем.

— Ольга! — рявкнул отец. — Что здесь смешного?!

— Серёжа, — мать вытерла слёзы. — Серёженька, Софушка права. Наша дочь выросла. Она рассуждает здраво, ответственно. Что тебе не нравится? Что она хочет нормальных отношений? Что она предохраняется? Или что она не захотела больше ждать парня, который два года водил её за нос?

— Он не водил за нос! — отец вскочил. — Он богобоязненный юноша! Он учится на священника!

— А Соня не собирается быть женой священника, — спокойно сказала мать. — И слава богу, знаешь ли. Ты видел, во что превратилась бы её жизнь? Вечные молитвы, посты, запреты? Она молодая, красивая, у неё другие интересы.

— Ольга! — отец растерянно смотрел на мать, на меня, снова на мать. — Ты её поддерживаешь?!

— Я её понимаю, — мать подошла ко мне и обняла за плечи. — Серёжа, ты бы хотел, чтобы твоя дочь вышла замуж за мужчину, который боится к ней прикоснуться? Чтобы она всю жизнь чувствовала себя грешницей только за то, что хочет своего благоверного?

Отец сел. Он смотрел на нас — мать и дочь, стоящих рядом, и в его глазах я увидела не злость, а усталость. И, кажется, понимание.

— Я не хочу, чтобы она... — он запнулся. — Я не хочу, чтобы она была несчастна.

— Вот и я не хочу, — мать прижала меня к себе. — Наша дочь заслуживает счастья. Настоящего. С хорошим мужчиной, который будет её хотеть и уважать. А Никита... Никита хочет только свою веру. Соня для него — искушение, а не любимая женщина.

Я смотрела на отца. Он молчал, опустив голову. Потом поднял глаза — и я увидела в них что-то новое. Не гнев, не разочарование. А что-то вроде... принятия. Он смотрел на меня долго. Потом вздохнул и провёл рукой по моим волосам, как в детстве.

— Выросла ты, — сказал он. — Совсем выросла.

— Уже давно, пап.

— И... ты уже... — он замялся, покраснел. — Ну, с кем-то?

— Нет, — честно сказала я. — Не было никого. Только мысли.

— Слава богу, — выдохнул отец. — То есть... я не к тому, что... В общем, я хочу сказать...

— Серёжа, — мать спасла ситуацию. — Давай сначала пообедаем. Борщ стынет. А потом, если хочешь, спокойно поговорим. Без криков.

Отец кивнул. Я встала и пошла накрывать на стол, чувствуя, как дрожат руки. Разговор был выигран. Но какой ценой?

Обед прошёл в напряжённой тишине. Отец ковырялся в тарелке, мать наливала борщ, я сидела и смотрела в окно. После обеда отец ушёл в кабинет «поработать», а мать осталась со мной на кухне мыть посуду.