Страница 25 из 54
Помоги
Приказ Джозефа изменился в самый последний момент, продемонстрировав всю глубину его извращённого, театрального садизма и коммерческого прагматизма. Дачу не выбросили в болотные бараки к чернорабочим сразу, как предполагалось изначально — босс решил устроить из окончательного падения гордой королевской дочери финальный, грандиозный перформанс для своих ближайших деловых партнеров и родственников, прибывающих на базу для решения внезапно возникшей проблемы с поставками. Но самым страшным, оглушительным ударом стало то, что этот приказ напрямую и беспощадно коснулся и меня.
Меня, четырнадцатилетнего Лунного Лебедя — живую коллекционную ценность, чьё тело два года бережно реставрировали, берегли от сырости, оберегали от дурных болезней и прятали от грязных, мозолистых рук солдат, — Джозеф официально перевёл в разряд общего лагерного имущества. Мой статус неприкосновенной фаворитки и редкого украшения был аннулирован одним сухим росчерком пера на бланке лагерной администрации.
— Завтра на рассвете, сразу после захода первого вертолета, прибывают младшие братья Джозефа из Макао и генералы из Сайгона, — лениво и абсолютно равнодушно произнесла Тхи Линь.
Она перешагнула порог моей комнаты в сопровождении двоих дюжих, отвратительно пахнувших потом и дешевым табаком вооружённых боевиков с китайскими автоматами наперевес. Небрежным, брезгливым движением она швырнула на бамбуковый настил пола тяжёлый, промокший тюк с вещами.
— Вы обе будете обслуживать их. Мужчин, женщин, гостей любого статуса, любого возраста и любых, самые изощрённые пристрастия гостей. В любом виде, какой они пожелают заказать. Больше никаких баллад на лютне, утонченной поэзии и чайных церемоний при свечах, Хан. Джозефу смертельно надоела эта затянувшаяся игра в аристократическую утончённость. Ты слишком долго была просто дорогой, бесполезной игрушкой, не приносящей прямой наличной прибыли в казну. Завтра вы с этой тайской сучкой покажете всё, на что способны, когда на кону стоит выживание. И упаси вас бог пролить хоть одну слезу на персидский ковёр, издать лишний звук или отказать кому-то из уважаемых гостей. Вы обе моментально отправитесь на дальние плантации к Кхакан до конца своих крайне коротких жизней. Готовь её. И готовься сама. Время сказок кончилось.
Когда тяжелая тиковая дверь захлопнулась с глухим треском и снаружи с тяжелым метало-деревянным стуком встал на место засов, в комнате повисла удушливая, предгрозовая тишина, разбавляемая лишь треском масляной лампы. Я стояла неподвижно, затаив дыхание и всматриваясь в непроглядную непроницаемую темноту за узким окном, где тропические джунгли буквально стонали и гнулись под шквалистыми порывами подступающего шторма. Мой внутренний аналитический компьютер работал на предельной, критической скорости, прокручивая тысячи вариантов и выстраивая жесткие цепочки вероятностей.
Вывод был математически однозначным, предельно логичным и безжалостным: меня списывают.
Если Джозефу она надоела, если он готов отдать её изнеженное тело на растерзание своим братьям-психопатам и сайгонским коррумпированным военным «в любом виде», значит, стратегический ресурс её полезности полностью и окончательно исчерпан. После завтрашней ночи, когда сытые гости удовлетворят свое садистское любопытство, от нас с Дачей просто избавятся как от переработанного материала — тихо задушат в сыром подвале или пристрелят на самой отдаленной окраине болот, чтобы не плодить лишних свидетелей и не оставлять компромата. Мой продуманный план переждать здесь еще два года до шестнадцатилетия и скопить силы рухнул в один миг. Больше времени не было. Счёт шёл на часы, на минуты, на каждый сухой вдох. Нужно было бежать именно сейчас, в эту самую ночь, сквозь непроглядную стену проливного ливня и минно-взрывные поля, или гарантированно умереть завтра утром на залитых дешёвым алкоголем и кровью коврах особняка.
В этот вечер от былой надменной гордости Дачи Ратанапопн не осталось и следа. Сидя на бамбуковом настиле моего пола, лишенная своих сверкающих бриллиантов, тяжелого шёлка и статуса неприкосновенной особы, она мгновенно превратилась в загнанное, скулящее, смертельно перепуганное животное. Новость о том, что завтра её плоть станет общим лагерным имуществом, безжалостно сорвала с неё последние остатки цивилизованного, лощеного налёта. В её расширенных зрачках вспыхнул дикий, лихорадочный блеск — глубокий ментальный слом породил безумную, отчаянную решимость. Она окончательно поняла, что её влиятельная семья отказалась от неё, вычеркнула из списков живых, и теперь спасти её не может абсолютно никто в целом мире.
Она судорожно бросилась к своим вещам, которые конвоиры небрежно свалили в углу как грязный мусор. Её ухоженные, привыкшие к дорогому маникюру пальцы судорожно и хаотично перерывали остатки разорванной сумки от Chanel. Моя идеальная, натренированная память бесстрастно фиксировала каждое её нервное, паническое движение: она вытащила потайной плоский флакон с концентрированным медицинским эфиром, который ранее хранила для ухода за кожей лица, маленький золотой скальпель для ногтей и несколько смятых стодолларовых купюр, чудом завалившихся за подкладку дорогого кожаного несессера.
Она собиралась бежать. Прямо сейчас. В усиливающуюся грозу.
Без карты, без воды, без проводников, сквозь минные поля и хорошо укрепленные посты Кха — её затуманенный паникой разум просто отказывался принимать жуткую реальность завтрашнего утра. Её лихорадочный, импульсивный план был чистейшим самоубийством. Она гарантированно погибла бы через триста метров после пересечения внутреннего периметра: попалась бы на первом же скрытом посту Черных Кха или подорвалась на противопехотной мине ПМН-2, которыми были усеяны абсолютно все подступы к реке.
Вдруг Дача замерла. Её хаотичные движения пресеклись. Она медленно повернула голову и посмотрела на меня — на четырнадцатилетнюю Нгует Хан, стоявшую неподвижно в полумраке комнаты, чьи серо-голубые глаза оставались абсолютно спокойными, холодными и отстраненными. В её сознании наконец зажглась единственная искра понимания: эта местная молчаливая девочка-переводчица, идеально знающая лагерь изнутри, — её единственный, призрачный и невероятный шанс выжить.
Принцесса королевской крови Таиланда, превозмогая отвращение и страх, поползла по грязному полу ко мне. Она упала на колени, обхватив своими дрожащими, покрытыми ссадинами руками мои щиколотки. Из её глаз сплошным, неудержимым потоком текли слезы, размазывая по щекам остатки дорогой косметики.
— Хан... Пожалуйста... Помоги мне, — её голос сорвался на хриплый, умоляющий шепот, переходящий в сдавленный навзрыд плач. — Я знаю, я была ужасна с тобой... Я называла тебя грязным лагерным мусором, я презирала тебя! Прости меня, ради всех святых, ради Будды, прости! Но они же отдадут нас завтра всем... Ты же своими ушами слышала Тхи Линь! Они сделают с нами всё, что захотят... мужчины, женщины, солдаты... Нас не останется к вечеру, мы просто сгниём в этой грязи! Помоги мне сбежать! Ты знаешь все тропы, ты знаешь их язык, ты умеешь быть невидимой! У меня есть деньги, мой отец... мой отец найдет способ щедро наградить тебя, миллиарды бат, любые замки, если мы выберемся! Спаси меня, умоляю, не оставляй меня здесь на терзание!
Она целовала подол моего изумрудного шёлкового аозая, содрогаясь от рыданий и дрожа всем телом.
И в этот самый момент внутри моего холодного, расчетливого разума, годами выстраивавшего четкую геометрию будущей мести, произошло короткое замыкание. Человеческая сущность, которую не смогли до конца выжечь ни регулярный героин Бао, ни бесконечные очищающие капельницы Игоря, неожиданно восстала против сухой математики выживания. Ужасающая картина завтрашнего утра перевесила сухой прагматичный расчет. Если я останусь и смирюсь — я предам саму себя, навсегда превратившись в ту самую мертвую куклу, которой меня так сильно хотел видеть Джозеф.