Страница 48 из 57
На одной из таких полупустых улочек, под нависающим деревянным козырьком закрытой лавки со специями, я увидела её. Пожилая женщина в хорошей и аккуратной одежде. Её лицо показалось мне невероятно добрым. В глубоких, резных морщинах около глаз читалась огромная жизненная мудрость, тихий покой и то милосердие, которого я никогда не видела среди высокомерных, фальшивых женщин из нашего элитного сеульского общества.
Я подошла к ней, подкашивающиеся ноги не удержали меня, я чуть не упала на мокрый от дождя гранитный тротуар прямо на колени. Слезы смешивались с каплями холодного дождя на моих щеках. Я буквально умоляла её, захлебываясь собственными всхлипами, протягивая к ней свои дрожащие руки:
— Пожалуйста... Я молю вас всеми небесами! Возьмите её! Возьмите ее себе!
Я протянула женщина крошечный, теплый сверток из мягкого детского одеяла и тяжелую брендовую сумку, набитую инвестиционным золотом и плотными пачками денег.
— Пожалуйста, позаботьтесь о ней. Сделайте так, чтобы она ни в чём, никогда не нуждалась... И назовите её Тэ-Чо. Прошу вас, пусть ее зовут Тэ-Чо!
Имя «Тэ-Чо» — Великое Начало — было единственным, что я успела придумать за длинные, мучительные месяцы тайного страха. Не дожидаясь, пока потрясенная, онемевшая женщина придет в себя и начнет задавать вопросы или звать на помощь, я поднялась, повернулась и бросилась бежать прочь по темному, заплёванному переулку. Мои кросовки скользили по мокрым камням, животный стыд и нечеловеческая боль разрывали внутренности, но я бежала не оглядываясь, зная, что навсегда оставляю на той пусанской улице саму свою душу.
Я бежала до тех пор, пока легкие не начало разрывать от нехватки воздуха, а во рту не появился отчетливый вкус крови. Спрятавшись в какой-то подворотне, я прижалась спиной к мокрой кирпичной стене и зарыла лицо в ладони. Руки всё ещё хранили тепло её тела, запах детского молока и мыла. Я посмотрела на свои пустые, искусанные пальцы и завыла, как раненый зверь, но дождь и шум портового города заглушили мой крик. Я сделала свой выбор. Я выбрала спасение собственной шкуры, заплатив за это единственным настоящим, что у меня было.
Уже на следующий день я была дома, в нашем огромном, величественном сеульском особняке, окруженном высоким каменным забором и вековыми соснами. Моя богатая, влиятельная и чрезвычайно уважаемая в обществе семья абсолютно ничего не заметила. Для родителей, дедушек и бабушек моё трехнедельное «отсутствие» было лишь затянувшимся богоугодным визитом в отдаленный буддийский монастырь на склонах гор, куда я якобы уехала для медитации, уединения и спокойной подготовки к выпускным экзаменам.
Я смыла с себя остатки ульсанской грязи, кровь и пусанский пот в мраморной ванной комнате, надела идеально отглаженную форму и аккуратно нацепила маску безупречной, послушной дочери. Моя жизнь превратилась в филигранно отрепетированный, холодный спектакль.
Сначала была школа. Я с абсолютным отличием окончила закрытую элитную старшую школу в Сеуле. Каждая моя осанка, каждый жест, каждый поклоны при встрече со взрослыми были подчинены строгому, беспощадному этикету. Я была лучшей ученицей потока, предметом гордости учителей и зависти подруг. Я училась по шестнадцать часов в сутки, забивая свой мозг формулами, иностранными языками и историей, лишь бы у меня не оставалось ни одной свободной минуты для воспоминаний.
Затем был университет. Послушно исполнив жесткую волю отца, мечтавшего о дипломе международного образца для капитализации семейного бренда и расширения бизнеса, я уехала в Гонконг. Там я блестяще отучилась в Hong Kong University of Science and Technology (HKUST). Я ночи напролет сидела в библиотеках, писала научные работы, получала высшие баллы, побеждала на кейс-чемпионатах.
В глазах окружающего мира я была истинным воплощением успеха и грации. Настоящей принцессой из чеболь-элиты, перед которой открывались абсолютно все двери Азии и Европы. Никто в целом свете не мог даже в самом страшном сне представить, какая ужасная, гниющая тайна скрывалась за этим безупречным, фарфоровым фасадом.
Каждый вечер, возвращаясь в свою стерильную, огромную квартиру, я снимала дизайнерскую одежду и оставалась один на один со своим отражением в зеркале. Смотря на свои плечи, на свой животный, я ненавидела себя. Каждая похвала от отца, каждая награда в университете, каждый одобрительный взгляд матери ощущались как удары плетью. Я строила свою успешную жизнь на фундаменте из предательства собственного ребенка, и чем выше поднималось здание моего успеха, тем глубже я погружалась в болотную топь собственной гнили.
Прошли годы. Сейчас, будучи взрослым, состоявшимся человеком, обладающим огромными финансовыми ресурсами, властью, связями и влиянием, я каждый божий день проживаю один и тот же невыносимый, безысходный кошмар. С возрастом, с появлением жизненного опыта и понимания того, как устроена реальная жизнь, ко мне пришло горькое, леденящее, удушающее осознание, от которого хочется биться головой о стены из полированного гранита.
Моя семья приняла бы меня.
Да, был бы грандиозный, оглушительный скандал. Да, на какое-то время пошатнулся бы публичный статус нашей фамилии, акции компании могли бы просесть на пару пунктов. Да, отцу пришлось бы потратить миллионы вон на заминание слухов в газетах и подкуп репортеров. Но мои родители, мои дедушки и бабушки, моя старшая сестра — они безумно, глубоко любили меня!
Они никогда в жизни не выбросили бы меня на улицу. Они не оставили бы ни меня, ни мою малышку. Они подняли бы лучших врачей страны, наняли бы лучших телохранителей, увезли бы нас в Европу или Америку на пару лет, дали бы ребенку лучшую жизнь, лучшее образование и защитили бы от любых косых взглядов. Они ничего и никого не пожалели бы ради меня и маленького, хрупкого члена нашего рода!
Мой панический побег в Ульсан, роды на дерматиновом столе и то поспешное, дикое, непростительное решение на пусанской улице были продиктованы лишь глупым, детским, парализующим трусливым ужасом пятнадцатилетней дуры, которая заботилась только о своем комфорте и страхе перед наказанием.
Я сама лишила себя собственного первенца. Я собственными руками выбросила свою плоть и кровь в грязь портового города.
И ради чего?!
Ради вонючего диплома престижного гонконгского вуза? Ради одобрительных кивков и фальшивых улыбок лицемеров из высшего света, которых я теперь презираю всей душой? Ради того, чтобы отец с гордостью кивал на званых ужинах, пока в Пусане моя дочь, возможно, недоедала, замерзала или плакала по ночам в холодном приюте?
Эта адская вина выжигает меня изнутри уже много лет, превращая мои внутренности в пепел. Каждую ночь, когда я закрываю глаза в своем роскошном пентхаусе с видом на сеульские небоскребы, я вижу один и тот же силуэт: маленькая девочка со странными, серыми с голубым отливом глазами стоит под проливным дождем и молча, с укором смотрит на меня.
Я понятия не имею, жива ли она сейчас. Жива ли та старая женщина из Нампо-дона? Не отобрали ли у нее те деньги и золото бандиты в девяностые? Не попала ли Тэ-Чо в какой-нибудь кошмарный сиротский приют? Как сложилась судьба моего единственного ребенка?
Я заперта в золотой клетке собственного абсолютного, бессмысленного благополучия, ношу это страшное, непереносимое горе глубоко в сердце и до последнего времени абсолютно не знала, что мне делать дальше. Как найти ту, которую я сама же трусливо бросила на мокрой пусанской улице в далеком 1992 году?
Но я больше не буду плакать и проклинать свое прошлое. Мое раскаяние должно из поедающей изнутри боли превратиться в холодное, беспощадное действие. Слезы не вернут мне дочь, проклятия не отмоют мою душу, но мои деньги, мой изощренный разум и связи способны пробить любую стену.