Страница 19 из 57
Она дрожащей рукой выключила телевизор. Комната погрузилась в полную темноту, нарушаемую лишь монотонным стуком дождя по стеклянной отдушине. Слезы покатились по её бледным, исхудавшим щекам абсолютно беззвучно. Она плакала долго, всхлипывая в подушку, пока изнурение, дикий страх и усталость не сморили её, погрузив в тяжелый, кошмарный, полузабытый сон.
Утро началось без единого луча солнца — лишь серый, грязный рассвет просочился сквозь пластиковые жалюзи. Дверь тихо открылась, и в палату вошел врач. Это был сухой, чрезвычайно подтянутый мужчина лет пятидесяти с усталыми, полностью выгоревшими глазами циника, который видел слишком много чужой крови и нелегальных абортов.
— Доброе утро, девушка, — сухо произнес он, сверяясь с картой. — Сразу перейду к делу. Я так понимаю, родить вам нужно срочно?
— Да, доктор... — в её голосе послышалась отчаянная, дикая мольба. — Ещё вчера. Вы можете что-то сделать?
Врач на секунду задумался, крутя в руках металлический ручку.
— Да. Я сейчас дам вам мизопростол, и вы попьете кое-какие концентрированные травы. По сроку вам уже пора, так что этим мы лишь искусственно ускорим естественный процесс. Давайте начнем с этого, а там посмотрим по динамике.
— Хорошо. Я сделаю всё, абсолютно всё, как вы скажете.
В палату потянулись молчаливые люди в стерильных масках. Новая медсестра принесла две маленькие белые таблетки и стакан горького, темного, пахнущего полынью отвара.
Примерно через час тишину изолированной палаты разорвала первая дикая, ломающая пополам судорога. Схватки начались резко, без раскачки. Матка раскрывалась стремительно, принося невыносимую, жгучую боль. Девочку быстро перевезли на каталоне в родильный бокс — мрачное помещение с зелеными кафельными стенами. Здесь крайне редко принимали роды; обычно это место служило для того, чтобы избавляться от нежелательных плодов и подчищать грехи богатых семей. Но сегодня здесь рождалась новая жизнь.
Через сорок минут раздирающий душу крик новорожденного разорвал стерильную тишину подвала. Маленькая, сморщенная, пунцово-красная девочка. Здоровая, вопреки всему аду, через который прошла её мать.
Когда медсестра попыталась приложить младенца к её груди, молодая мать с зажмуренными глазами отвернула лицо. Это был холодный, расчетливый, заблаговременно придуманный отказ.
Прошло несколько тяжёлых часов. Девочка сидела на самом краю больничной кровати, бережно, с невероятной нежностью прижимая к себе завёрнутую в жёсткую больничную фланель спящую дочку. Свободной рукой она намертво вцепилась в ручку тяжелой дорожной сумки. Её тонкие пальцы побелели от напряжения.
— Сонсэнним… — тихо позвала она вошедшего в комнату врача. — Большое спасибо за вашу помощь. Я полностью готова. Пожалуйста, покажите мне выход на улицу, как мы и договаривались ранее.
Врач остановился в дверях, глядя на неё с плохо скрываемым, глубоким изумлением. За годы практики в этой полуподпольной клинике мало что могло удивить его, но эта картина категорически не укладывалась в его привычные, циничные схемы.
— Поверить не могу… Ты действительно забираешь ребенка. Куда ты пойдешь с ней прямо сейчас?
Девочка слегка наклонила голову, сохраняя безупречные, впитанные с молоком матери аристократические манеры, которые из нее не могли выбить ни страх, ни адская боль родов. Тон её оставался мягким, ровным, убаюкивающим:
— Пожалуйста, не беспокойтесь обо мне, сонсэнним. Мой аванс и полная оплата, которые я отдала вам заранее через Тингамама, полностью покрыли все ваши расходы. Я искренне благодарна вам за абсолютную конфиденциальность. А в этой сумке… мои личные сбережения. Их более чем достаточно, чтобы уехать в другой город, снять квартиру и спокойно растить дочь. Мы справляемся.
Врач медленно качнул головой. На его сухих губах появилась горькая ухмылка — смесь профессионального цинизма и невольного уважения к этой юной, но несокрушимой твари.
— Снять квартиру, растить одной… Ты совершаешь абсолютное безумие, отказываясь от своей богатой семьи ради этой девчонки. Но твоему характеру можно только по-хорошему позавидовать. Из этого дома обычно уходят в слезах и депрессии, а ты — с высоко поднятой головой.
Девочка едва заметно бледнела, еще сильнее поджав губы, но голос её не дрогнул ни на секунду:
— Моя дочь не заслужила того, чтобы от нее отказывались, сонсэнним. Я сделаю абсолютно всё, чтобы у нее была лучшая жизнь и настоящие, любаящие родители.
«Да… Любящие родители, — непрерывно пульсировало у нее в голове, пока она неподвижно смотрела в одну точку на сером полу. — Я найду их сегодня же. Первую же приличную, добрую, обеспеченную семейную пару, у которой нет и не может быть детей. Я оставлю им малышку на пороге и отдам всю эту тяжелую сумку до последнего вона. С такими деньгами они купят ей весь этот мир. Они будут искренне любить её. Они дадут ей то, что я со своим проклятым прошлым никогда, никогда не смогу ей дать…»
Врач, не замечая её глубокого внутреннего монолога, щелкнул кнопкой тяжелого металлического фонарика. Мощный световой луч разрезал полумрак длинного коридора.
— Что ж, это твой личный выбор. Деньги я получил полностью, твоя тайна умрет со мной в этих стенах. Раз ты решила стать матерью в столь юном возрасте — держись своего плана до конца. Вот, возьми этот пакет, здесь медицинские антисептики и сухая смесь на первые три дня. Положи в сумку. Идем, я провожу вас до задней двери.
Она аккуратно спрятала пакет внутрь дорожной сумки, стараясь не выдать перед врачом, насколько та невероятно тяжела от плотных, упакованных в полиэтилен пачек банкнот.
— Вы очень добры, сонсэнним. Искренне благодарю вас за профессиональную заботу о моем здоровье и за этот подарок. Простите, если доставила вам лишние неудобства.
Они вышли в сырой коридор. Врач шел впереди, узкий, яркий луч его фонаря выхватывал из темноты неровные, истёртые ступенчатые марши крутой лестницы.
— Шагай максимально осторожно. Ступеньки очень старые, в темноте здесь легко оступиться и сломать шею. Держись за перила.
Каждый шаг давался с трудом и отзывался острой, режущей болью внизу живота. Голова кружилась, к горлу подступала тошнота, но девочка лишь крепче стискивала зубы. Она не издала ни единого звука, боясь разбудить тихо спящий сверток на руках.
— Всё в полном порядке, сонсэнним. Спасибо вам.
Они спустились на первый этаж, миновав длинный, пахнущий застоявшейся сыростью и гнилым деревом коридор. Врач подошёл к тяжелой деревянной двери заднего хода, с неприятным скрежетом сдвинул ржавый железный засов и приоткрыл её наружу.
В лицо моментально ударил прохладный, резкий ночной воздух. На узкую, зажатую между глухими кирпичными стенами улочку падал тусклый, мертвенно-желтый свет одинокого фонаря. Дождь почти стих, превратившись в холодную, водяную пыль.
Врач кивнул в сторону угла дома, где у самой обочины мягко, ритмично урчала мотором неопознанная машина без опознавательных знаков:
— Такси, которое ты вызвала, уже ждет за углом. Прощай. И береги мелкую.
Девочка остановилась на самом пороге. Она медленно повернулась и в последний раз вежливо, низко поклонилась — именно так, как её с детства учили в закрытой частной школе.
— Большое спасибо за всё, сонсэнним. Счастливо оставаться.
Она переступила порог, сделав решительный шаг в холодные неоновые сумерки ночного Ульсана. Старая тяжелая дверь за её спиной захлопнулась с глухим, окончательным щелчком, навсегда отрезая последний путь назад.
Прижав новорожденного ребенка к груди и с трудом удерживая равновесие под тяжестью сумки с миллионами вон, она пошла к ожидавшему её автомобилю. Машина моментально тронулась с места, унося их в сырую корейскую ночь, где ждал своего часа её тайный, отчаянный, единственный план.