Страница 18 из 57
Ульсан
Дождь в Ульсане не шел — он въедался в растрескавшийся, источенный химикатами и солью асфальт, выедая до основания каждый швабрами немытый сантиметр. Черная, маслянистая, густая влага покрывала гниющие лабиринты старых портовых кварталов, превращая местный воздух в невыносимую, тяжелую взвесь из речной застоявшейся сырости, выбросов нефтеперерабатывающих заводов, мазута и дешёвого, ядовитого портового табака.
Старый, облупившийся Hyundai Stellar грязно-желтого цвета, чей кузов насквозь пошел ржавыми язвами, замер в глубоком, глухом переулке. На этой узкой улице единственная мутная лампа в разбитом фонаре едва пробивала плотный, сырой полумрак, вспыхивая неровными, судорожными вспышками.
За рулем сидел сутулый, угрюмый мужчина средних лет с лицом цвета мокрого картона. Сигаретный дым, накопившийся в прокуренном салоне за полтора десятка лет беспощадной эксплуатации, навечно въелся в его серую, покрытую угрями кожу, в воротник засаленной дерматиновой куртки и в истертую до поролона обивку сидений. Он даже не думал смотреть в мутное зеркало заднего вида. Ему было глубоко, абсолютно плевать на ту, кого он привез к этому негласному моргу.
На заднем сиденье, сжавшись в судорожный комок, замкнулась девочка. На вид ей нельзя было дать больше шестнадцати лет. Болезненно бледная, выпившая всю чашу страха, с тонкими, почти прозрачными запястьями, которые буквально утопали в рукавах безупречного, явно дорогого свитера из тончайшей альпаки. Рядом с ней стояла стильно обшарпанная и объемистая дорожная сумка из черной воловьей кожи.
Каждая деталь её изысканного, рухнувшего в пропасть облика — от идеальной строчки брендовой ткани до едва уловимого шлейфа редчайших французских духов с нотами жасмина и сандала — кричала о том, что этой девочке здесь абсолютно не место. Она принадлежала миру высоких стеклянных небоскребов Каннама, закрытых гольф-клубов и частных джетов, а не этому грязному, пахнущему тухлой рыбой и человеческой мочой портовому аппендиксу.
— Приехали, — хрипло, сквозь кашель курильщика бросил водитель в мутное стекло. — Давай деньги. Быстро.
— Сейчас... — едва слышно, дрожащими губами ответила она.
Дрожащими, посиневшими от холода пальцами она вытащила из глубокого кармана плаща плотный, разбухший конверт из крафтовой бумаги, аккуратно отсчитала толстую пачку хрустящих купюр и протянула её вперед, между передними сиденьями.
— Спасибо... — тихо, с едва уловимым изысканным аристократическим акцентом произнесла она.
Мужчина даже не удостоил её взглядом и словом. Как только сухо щелкнул замок дверцы, тяжело провернулись и взвыли старые колеса в грязной жиже. Hyundai Stellar моментально растворился в липкой ночной темноте, оставив после себя лишь сизый клуб и едкий, выедающий глаза запах несгоревшего бензина.
Девочка подняла глаза и взглянула на синюю деревянную дверь. Краска на ней давно пошла гнойными пузырями от бесконечной влажности, а снизу доски насквозь подгнили. Сделав глубокий, обжигающий легкие вдох, она переступила порог и начала подниматься по узкой, крутой лестнице, ступенчатые марши которой были залиты толстым слоем многолетней грязи.
На втором этаже, прямо под тусклой, непрерывно мигающей и издающей мерзкий ультразвуковой писк лампой накаливания, её встретил огромный филиппинец. Его массивная, тучная фигура перегораживала узкий коридор, словно разбухшая от воды скала.
На нем была кричащая, аляповатая цветная рубашка с тропическими птицами, широкие, вымазанные в жирных пятнах брюки и дурацкие кожаные туфли на босу ногу. Длинные, сальные волосы были грубо зачесаны назад и стянуты в тугой хвост грязно-розовой резинкой, а в вырезе широкого ворота тускло поблескивала массивная, фальшивая золотая цепь толщиной в палец. Он выглядел дико, карикатурно, но его мертвые, бездонные, абсолютно ничего не выражающие глаза стирали всякую иронию. В них не было ничего человеческого — только хладнокровие привычного к насильственной смерти зверя.
— Деньги, — буркнул он на ломаном корейском, протягивая широкую, покрытую синими татуировками ладонь с обломанными ногтями.
— Вот... Возьмите.
Она отдала остатки пачки вместе с конвертом. Филиппинец, по прозвищу Тингамам, не торопясь, слюнявя огромные, желтые пальцы, пересчитал купюры. Он пересчитывал их долго, тщательно проверяя каждую бумажку на свет тусклой лампочки. Тяжело кивнул сам себе и молча, всем своим огромным весом толкнул спиной массивную, обшитую железом дверь позади себя.
За этой дверью реальность резко, бьющим по глазам образом сменила свою палитру с грязно-черной на стерильно-белую.
Здесь пахло не мазутом, а резким, концентрированным раствором лизола, изопропиловым спиртом и какими-то застарелыми, выветрившимися медикаментами. Было неестественно, пугающе, до тошноты чисто. Из глубины длинного коридора, выложенного треснувшей белой плиткой, бесшумно вышла женщина лет пятидесяти. Безупречно отглаженный, крахмальный медицинский халат, аккуратно уложенные волосы, но абсолютно холодный, профессионально-равнодушный взгляд морга.
— Доброй ночи, девушка. Ты готова? — сухо спросила она, даже не глядя ей в глаза.
Вместо слов последовал едва заметный, дрожащий, но покорный кивок.
— Проходи в правую комнату. Сделаем УЗИ, измерим давление и заберем пару простых анализов. После чего пройдешь в палату, пока мы будем решать с доктором, как проводить процедуру.
— Спасибо...
Спустя сорок минут унизительных и холодных обследований её привели в маленькую, полностью изолированную палату без окон. Одинокая железная койка, застеленная жестким, серым от многочисленных стирок бельем, обшарпанная деревянная тумбочка и старый кинескопный телевизор GoldStar на тяжелом кронштейне под самым потолком.
— Располагайся, — безэмоционально произнесла медсестра. — Переоденься. Во что переодеться — лежит на кровати. Белье всё снять без исключения. Можешь отдыхать. Посмотри телевизор или ложись спать. Если что-то понадобится — нажми на эту красную кнопку, кто-то из персонала дежурит и придет.
— Хорошо. Спасибо вам.
Когда за медсестрой с сухим щелчком закрылась тяжелая дверь и девочка, преодолевая тошноту, стянула с себя тяжелый свитер из альпаки, стало наглядно видно то, что до этого момента так тщательно скрывали глубокие складки дорогой верхней одежды — огромный, высоко поднявшийся, натянутый живот. Последний срок. Девятый месяц.
Она с огромным трудом натянула на себя безразмерную больничную пижаму, легла на жесткий матрас и щелкнула пультом.
Экран моргнул, заливая узкую комнату серым, мертвенным, мерцающим светом. Диктор местной службы новостей на центральном канале говорил ровным, загробным, отстраненным голосом. На заднем плане за его спиной беспрерывно сменялись кадры изуродованного, сгоревшего дотла искореженного железа:
«Авария, произошедшая неделю назад на скоростном шоссе под Пхеньяном, унесшая жизнь единственного официального наследника транснациональной корпорации Shin-Etsu Chemical и его близкого друга, младшего сына владельца конгломерата ENEOS, до сих пор остается в центре внимания общественности. Напоминаем, господин Маруто Минамото и Даичи Фудзивара были прямыми представителями невероятно старых, богатых и влиятельных семейств. Рю Хара и Ода Ли — водитель и личный телохранитель семьи Фудзивара — также погибли на месте от полученных травм, оставив свои семьи в глубокой скорби. Водитель тяжелого грузовика, протаранившего премиальный автомобиль, до сих пор находится в коме под охраной. Полиция воздерживается от официальных заявлений. Прощание с погибшими пройдет на этой неделе в строго тесном семейном кругу…»
Девочка замерла. Серый экран телевизора отражался в её отчаянно расширившихся зрачках. Весь мир, из которого она панически бежала, рухнул там, на залитом кровью пхеньянском шоссе, погребя под пылающими обломками всё её прошлое, её имя и её будущее.