Я просто хочу жить

Живу

Год дальнейших непрерывных, иссушающих скитаний по глубоким, гнойным артериям Юго-Восточной Азии прошел под мрачным, неотвратимым знаком кровавой рутины. Рутины, скроенной из выжигающего нутро липкого страха, соленого морского спрея и плотного, тошнотворно-сладковатого метамфетаминового дыма. Я окончательно, безальтернативно превратилась в штатного «бай ши» — живой, бесстрастный лингвистический мост нашего синдиката.

Когда на полусгнивших, затерянных в тумане подпольных пирсах филиппинских островов или посреди ночного, абсолютно глухого моря сходились бортом к борту двухпалубные траулеры, набитые вооруженными до зубов, из дергающихся от кокаина ублюдками, не способными понять ни единого слова из наречий друг друга, вперед всегда выталкивали именно меня.

Маленькую, восьмилетнюю фарфоровую куклу с мертвенно-белым лицом, одетую в чистые, аккуратно выглаженные вещи, сплошь обвешанную дешёвой, звенящей от малейшего движения индийской бижутерией. Пластиковые браслеты, фальшивые жемчужные нити, тяжелые медные кольца в ушах — всё это играло роль маскировочного костюма.

Я стояла между поднятыми стволами автоматов, слушала их хриплый, брызгающий слюной кашель, филигранно фильтровала поток отборной, грязно-матерной портовой брани и быстро переводила только сухие, твердые факты: проценты чистоты товара, вес в килограммах, курсы конвертации тайских батов и американских долларов, точные координаты сброса груза.

Я училась всему, до чего только могла дотянуться своими короткими, но уже привыкшими к тяжелой работе пальцами. Однако жесткий спектр доступных мне «наук» оставался неизменным:

Техника выживания — как мгновенно просчитывать пути отхода в узких помещениях и перерезать артерию противника одним движением.

Оружейное дело — чистка, сборка, устранение задержек при стрельбе из российских, американских и китайских стволов.

Чужие наречия — въедание в акценты, тонкие диалекты кантонского, миньнань, тагальского и вьетнамского.

Психология зверя — чтение микромимики конченных психопатов и отчаявшихся смертников.

Музыка — единственный инструмент, позволявший удерживать собственный разум от окончательного распада. Я чувствовала что ещё чуть-чуть и я сама стану такой.

Босса Ло я, слава богу, за этот год больше не видела ни разу. Его приторно-мятный, тяжелый французский парфюм, уродливое, напудренное лицо и крошечные, глубоко посаженные крысиные глазки не снились мне в кошмарах исключительно по одной причине: наша ежедневная реальность на борту голубого траулера была куда кошмарнее, шире и страшнее любых ночных галлюцинаций. Мне вообще редко снились сны, да и те я плохо помнила.

Трижды за этот суровый год море Сулу пыталось разорвать наш шикарный голубой траулер в мелкие, никчемные щепки. Это были не просто рядовые штормы — перед нами вырастали гигантские, абсолютно черные валы из ледяной, кипящей воды высотой с пятиэтажный дом, за которыми не проглядывалось даже намека на небо.

Нас швыряло с вершины одной волны в бездонную провал с такой дикой силой, что пластиковая обшивка судна стонала, как живое, истязаемое животное. Палуба уходила из-под ног под углом в сорок градусов. Внизу, в полузатопленном трюме, где вонь соляной кислоты смешивалась с запахом бьющейся о переборки человеческой плоти, новые рабыни бились на своих коротких цепях, заходясь в нечеловеческом вое, захлебываясь собственной рвотой, кровью и нечистотами.

Было страшно. До судорог в голенях, до ледяного, липкого пота, намертво въедающегося в поры кожи и белья.

Именно в эти адовы ночи я в полной мере оценила и поняла настоящую силу тяжелого железа, спрятанного под нашей голубой пластиковой палубой. Босс Ло не поскупился при постройке судна: в машинном отделении, окруженные стальными решетками и шумоизоляцией, стояли два тяжелых, хищных, монструозных дизельных двигателя Volvo Penta D16 мощностью по 650 лошадиных сил каждый.

В обычные, рутинные дни, экономя паленый, разбавленный кокосовым маслом дизель, мы вяло плелись через туман всего на одном моторе, экономя ресурс. Но когда пахло чужой кровью, облавой или диким штормом, Эмилио Пальма лично спускался в машинное отделение и запускал второй агрегат.

В этот момент глухой, низкий гул сотрясал траулер от кормы до самого бака. Металлические трапы начинали мелкло вибрировать, корма судна заметно оседала в воду, а за нашей кормой закипал гигантский, ревущий, кроваво-белый пенный шлейф. Траулер буквально выпрыгивал из воды, режа волны, как раскаленный скальпель.

Пять раз за этот беспросветный год за нами гнались береговые патрульные катера и пиратские быстроходные сампаны. Один раз, зажатые в узком проливе у архипелага Палаван, Пальма сумел откупиться, выбросив на палубу подошедших легавых тяжелые, запечатанные в полиэтилен пачки сотенных американских долларов. Но дважды судам преследования пришлось огрызаться тяжелым, горячим свинцом.

Для этих целей у нашего экипажа имелся «Макс» — спаренный тяжелый пулемет шестидесятилетней давности, списанный с какого-то заброшенного российского военного склада во Владивостоке. В мирные, спокойные дни это ржавое, угрюмое чудовище с массивным двойным кожухом водяного охлаждения пряталось в глубоком подполе бакового отсека. Но по тревоге, повинуясь короткому матерному крику Пальмы, мы втроем — я, Пан и Так — за одну неполную минуту вытаскивали двухсоткилограммовую махину наверх.

Мы намертво крепили станок к массивным закладным болтам на правом или левом борту, моментально подключали резиновые шланги к помпе для бесперебойной прокачки забортной морской воды через кожухи и забивали длинную, тяжелую матерчатую ленту.

Во время второй жесткой погони у островов Спратли, когда патрульный катер без опознавательных знаков уже заходил нам в корму, готовясь дать залп из крупнокалиберного «Браунинга», Пальма грубо за шиворот притянул меня к турели и толкнул прямо к гашетке:

— Жми, Мэй! Жми, сука, пока они не срезали нам винты!

Я навалилась всем своим худеньким телом на деревянные рукояти и со всей силы зажала гашетку.

Оружие зарычало, как свихнувшийся гигант. Адская, разрушительная вибрация сокрушительной волной ударила в мои неокрепшие, тонкие детские суставы, вышибая обильные слезы из глаз и заставляя зубы выбивать дробь. Тяжелые, раскаленные гильзы с оглушительным, непрерывным звоном рикошетили от пластиковой палубы, сыпались мне на незащищенные ноги, оставляя мгновенные слабые ожоги.

И в эту секунду мне было... весело. Это был дикий, сумасшедший, опьяняющий восторг маленького, загнанного в угол зверька, у которого внезапно выросли клыки размером с клинок.

Но когда в ответ по нашему борту с сухим, щелкающим звуком застучали вражеские пули, с треском выбивая белую крошку и щепу из пластика в сантиметрах от моей головы, этот короткий восторг моментально сменился животным, липким, леденящим ужасом. В нас стреляли не для предупреждения. Нас реально хотели убить, пробить борта и сожрать, утопив на трехкилометровой глубине. И это ужас моментально меня отрезвил, заставил стрелять точнее и попадать. А на палубе все ржали как кони и подбадривали меня.

В редкие, драгоценные часы полного затишья, когда траулер дрейфовал в парном, молочно-белом тумане, я непрерывно продолжала учиться. Сложнейшая китайская каллиграфия, которой меня с трехлетнего возраста мучила покойная бабушка перед настольной лампой, наконец-то обрела в моих глазах практический, жизненный смысл.

Я начала уверенно соотносить изящные, глубокие росчерки черной туши с реальными китайскими иероглифами в документах и накладных синдиката. Я на лету схватывала структуру зашифрованных приказов босса Ло, понимала обозначения портов, объемы поставок химикатов и кодовые обозначения партиям человеческого товара. Ни самое смешное, что просто писать я не умела.