Страница 13 из 57
— Хорошо. Ведите его обратно. Говори, малая.
Чэнь стоял на коленях, плакал, размазывая сопли и кровь из разбитых губ по щекам, и непрерывно кричал на миньнань, а я, чеканя каждое слово на чистом, ледяном кантонском, превращала его панический бред в сухие, неопровержимые факты:
— Босс Ло, он говорит, что в порту у островов на лодку с прекурсорами внезапно напала береговая полиция Филиппин. Наводка была точной. Капитан лодки, испугавшись пожизненного срока и расправы триад, принял решение затопить судно прямо у береговой линии, чтобы груз не достался легавым. Когда через сутки лодку смогли тайно поднять со дна, выяснилось, что герметичность контейнеров была нарушена при погрузке. Весь эфедрин залило соленой морской водой. Полмиллиона долларов превратились в бесполезную жидкую кашу. Капитан и матросы, понимая, что за такое их ждет смерть, сбежали в джунгли Пасая. Чэнь остался один на складе, чтобы дождаться вас и всё объяснить.
Когда я закончила, в огромном ангаре повисла мертвая, звенящая, парализующая тишина. Было слышно только, как Чэнь прерывисто, со свистом дышит, да где-то под сгнившей крышей ангара отвратительно пищат жирные крысы.
Кто был реально виноват в этой катастрофе — полиция, трусливый капитан или сам Чэнь, который не проконтролировал герметичность погрузки — я так и не поняла. Да мне и было глубоко плевать. Я просто безупречно выполняла свою работу. В тот день я официально стала «бай ши» — живым мостом над пропастью из человеческой крови.
Ло медленно выдохнул густой сигаретный дым. Его тяжелый взгляд надолго зафиксировался на моем серо-голубом лице.
— Нужно тебя запомнить, малая. Ты можешь сильно пригодиться клану.
Он поднялся, вальяжно поправил свои массивные золотые цепи и повернулся к охране:
— Химика заберите, пусть пока посидит в яме. Сбежавшего капитана найти и пустить на ремни. Всем остальным — ждать в порту. Новую партию эфедрина привезут из Тайланда через три дня и отгрузят на траулер. А этот фуцзяньский баран за это время пусть выучит язык, или я лично отрежу ему его никчемный кусок мяса во рту.
Ло развернулся, полы его джинсового костюма взметнулись, и он шагнул в душную темноту улицы, где его уже ждал заведенный бронированный лимузин с глухо затонированными стеклами. Тяжелая дверь хлопнула, выплюнув напоследок сноп сизого выхлопного дыма.
В ангаре остались мы с Пальмой и пара хмурых, желчных капитанов из синдиката. Они мрачно, молча покивали друг другу головами, понимая, что кровавый шторм пока прошел стороной и сегодня их имена не пополнят список корма манильским крабам. Без лишних слов все начали быстро расходиться.
За эту филигранную, практически ювелирную работу Эмилио получил солидный куш хрустящими наличными банковскими упаковками прямо из рук старшего подручного Ло. Но самым удивительным было другое: часть этих пахнущих химикатами и краской денег аргентинец без лишних слов передал мне. У семилетней Мэй Линг появилась настоящая, пахнущая порохом, хлором, страхом и чужим потом личная зарплата.
— Пошли, малая, — прохрипел Пальма, пряча толстый конверт во внутренний карман куртки. — Твой грязный рот сегодня спас нам кучу времени, а мне — пару грамм нервов. Сходим за твоим барахлом.
Он повел меня на настоящий, огромный, бурлящий, как муравейник, манильский рынок. Это был колоссальный лабиринт из бамбуковых навесов, обрывка синего пластикового тента, ржавых бочек и сплошного месива из грязи, тухлых потрохов и солёной воды. В воздухе стоял оглушительный гвалт: сотни торговцев орали на тагальском и ломаном английском, выкрикивая цены на контрабандные сигареты, немецкие армейские рационы, вяленых кальмаров и краденую электронику. Вонь здесь стояла такая, что выедала глаза — смесь гниющей рыбы, нечистот, жареных в сомнительном масле бананов и дешевого бензина.
Но для меня это место казалось пещерой сокровищ.
Там, среди этого дикого шума, грязи, воплей и толкотни, я наконец-то смогла купить то, о чем страстно мечтала все эти бесконечные, черные месяцы качки. Мы нашли лавку усатого китайца, заваленную скупленным у портовых матросов старьем. На засаленном стеллаже лежали они — мои инструменты свободы.
Я выбрала маленькую детскую акустическую гитару с укороченной декой и удивительно прямым, удобным грифом. На ней были царапины, а лак кое-где облупился, но звук был звонким и чистым. Рядом пылился портативный китайский синтезатор-раскладушка с крошечными пластмассовыми клавишами, работавший от шести пальчиковых батареек, и стопка измочаленных, залитых кофе самоучителей по нотной грамоте и аккордам на английском и китайском языках. Всё это было явно краденым, сомнительного качества, собранным по каютам взятых судов, но это было моим. Впервые в жизни у меня появилось что-то, что принадлежало только мне, а не синдикату, не Пхаю и не Пальме.
Эмилио, глядя на то, с какой жадностью я вцепилась в гитарный чехол, лишь хмыкнул. На оставшиеся от моей доли деньги он накупил мне огромную кучу новой одежды: три легкие футболки, удобные льняные штаны, белые сандалии, пачку ярких заколок для волос, пакет с приторными американскими конфетками Skittles и целую пригоршню цветной пластиковой бижутерии. Я принимала эти дешёвые дары с легкой, тщательно отрепетированной улыбкой — я любила красивые, яркие вещи. Они были моей тонкой нитью с реальным миром, они напомнили мне, что где-то за пределами плавучего крематория есть нормальная жизнь, и что я все еще человек, а не просто холодная, смертоносная функция.
Потом мы сняли два отдельных номера в весьма шикарной, по нищим меркам Пасая, гостинице на целых три дня. Это было обшарпанное трехэтажное здание с облупленной розовой штукатуркой, но для нас оно казалось королевским дворцом.
Перед тем как отпустить меня в мой номер на втором этаже, Пальма остановил меня в темном коридоре, пахнущем дустом и дешевым освежителем воздуха. Он достал из кармана и застегнул на моей шее тяжелую стальную цепочку с массивным, грубым кулоном из темного металла, на котором выгравирован сложный узор из перекрещенных клинков и змеи.
— Не снимай это, когда выходишь на улицу или балконы, Мэй Линг, — внезапно серьезно и сухо проговорил аргентинец, нависая надо мной своей огромной тенью. — Местные уличные шестерки и бандиты из трущоб прекрасно знают этот знак. Это твоя личная броня. Если кто-то из местных уродцев сунется к тебе, чтобы сорвать часики или затащить в подворотню — они увидят кулон и поймут, под кем ты ходишь. В Пасае нет никого, кто захочет спорить с людьми босса Ло и моей винтовкой. Поняла?
— Поняла, Эмилио, — тихо ответила я, трогая пальцами холодный металл на груди.
— Вот и отлично. Отдыхай, малая. Три дня мы на суше.
После этого Пальма скрылся в своем номере в конце коридора, куда заискивающий, суетливый местный портье уже провел двух густо раскрашенных, молоденьких филиппинских проституток в вульгарных блестящих платьях. С аргентинцем всё было предельно понятно — война войной, химический ад адом, а плотские утехи и алкогольный угар после удачной сделки — строго по расписанию. Из его комнаты вскоре донеслись хохот, звон бутылок и ритмичный шум.
Я же заперлась в своем номере на все имеющиеся задвижки и два оборота тяжелого латунного ключа. Наконец-то. Одно мгновение — и я осталась в абсолютной, звенящей тишине, где не было ни капитана Пхая, ни вонючего Томаса, ни задыхающихся рабынь.
Господи, какой это был неземной, почти оглушающий кайф...
Я первым делом рванула в ванную комнату. Там стояла настоящая фаянсовая ванная — не ржавое ведро с забортной водой, а огромная чаша с горячей, парующей, чистой водопроводной водой. Я включила кран на полную мощность, намылилась найденным на раковине куском жасминового мыла и погрузилась в воду по самый подбородок. Я сидела там часами, подливая кипяток, пока кожа на пальцах не сморщилась. Я скребла себя жесткой мочалкой до красноты, до боли, смывая с себя накопившуюся за два года въедливую соль океана, въевшийся в поры мазут, запах тухлого минтая, ядовитые пары метамфетамина и запекшуюся намертво под ногтями кровь убитого на пирсе русского Миколы. Вместе с грязью в сточную трубу уходила накопившаяся усталость, оставляя лишь чистую, звенящую ярость и готовность идти дальше.