Страница 10 из 57
Красивая и сообразительная девочка
Полгода в черных, ледяных, постоянно штормящих водах Южно-Китайского моря пролетели как один затяжной, жуткий кошмар, к которому я постепенно привыкла, сделав его своей естественной средой обитания. В свои неполные семь лет я передвигалась по палубе и коридорам нашего голубого траулера абсолютно беззвучно — словно призрачная, бестелесная тень, пахнущая соляркой, сгоревшей плотью и дешевой пудрой.
Моя феноменальная, почти проклятая память работала как безупречно налаженный, стальной капкан. Кантонский диалект и чистый мандарин теперь слетали с моих губ без малейшей запинки или чужеродного акцента. Английский язык быстро стал вторым родным, а на испанском я уже могла изъясняться вполне сносно, мгновенно улавливая все грязные нюансы бранных слов, которыми Эмилио Пальма глухими ночами крыл свое темное, сгоревшее дотла прошлое в Буэнос-Айресе.
Я научилась суровыми сапожными нитками зашивать глубокие рваные раны, готовить из портовых отбросов и акульих голов пресную, но сытную похлебку и правильно глушить струны гитары ладонью так, чтобы они не вибрировали от непрерывной качки и стука поршней. Я стала полностью своей среди этого прогнившего, наркоманского отребья. Но у меня всё еще оставалась одна сугубо бытовая, однако отравлявшая жизнь проблема — у меня не было своего собственного имени.
Для экипажа этого плавучего крематория я оставалась просто бесформенным предметом, бытовой утварью. «Эй, девка», «малая», «сероглазая тварь», «корейская кукла» — каждый звал меня на свой лад, отплевывая под ноги черную табачную жвачку и вытирая измазанные в мазуте руки о штаны. Меня это глубоко, до скрежета зубов бесило. Первозданный хаос внутри меня требовал четкой, твердой формы. С этим вопросом я подошла к Эмилио, когда тот чистил на камбузе свой тяжелый армейский нож.
Аргентинец лишь равнодушно сплюнул на промасленный пластиковый пол и подбородком кинул в сторону капитанского мостика:
— Твой хозяин — Пхай. Он за тебя платил на пирсе. Спрашивай у капитана, малая.
Я поднялась по скользкому трапу в ходовую рубку, насквозь пропитанную кислым героиновым потом, пережженным маком, соляркой и застоявшейся морской влагой. Капитан Пхай, обдолбанный своей очередной утренней дозой «чистого» опиума, даже не повернул ко мне свою одноглазую, покрытую дубленой кожей физиономию. Ему было глубоко плевать, как именно будет называться кусок мяса, который ежедневно переводит ему закодированные приказы босса Ло и вытирает рвоту на мостике.
Недолго думая, я вытащила из самых глубоких рефлекторных закромов своей памяти два китайских слова, которые не раз слышала от химика Томаса, когда тот в бредил над своими колбами.
— Я слышал... — выхрипел на мандарине, дернув засаленный рукав. Пророкотал вонючка.
— Мэй Линг... — промямлил Пхай, не отрывая немигающего, затянутого серой пленкой единственного глаза от экрана радара. — Красивая и сообразительная... Теперь это твоё имя. Пошла вон, не мешай спать.
С этого момента всё изменилось по щелчку пальцев. Я официально перешла «под руку» Эмилио Пальмы в качестве его личного помощника и ученицы. Меня перестали звать безымянной девкой. Теперь сквозь зубы матросы и даже хмурая Ван процеживали с невольным уважением: «Мэй» или «Мэй Линг».
Аргентинец без лишних слов вернул мне трофейный советский «ТТ» Миколы со словами «держи, но без приказа не пали» и тот самый маленький базарный нож. Я больше не была бессильным рабом, запертым в вонючей каюте. Я стала полноценной частью команды этого плавучего морга.
В свои шесть с небольшим лет я хладнокровно, без лишних соплей просчитала: чтобы выжить и не закончить жизнь с пулей в затылке на дымящейся палубе, мне нужно подрасти. Продержаться шесть, может, восемь лет. Я должна была стать абсолютной, беспрекословной незаменимостью для синдиката.
Эмилио, видя мою звериную, почти безумную одержимость выживанием, начал планомерно вбивать в меня военную науку: как ориентироваться в непроходимых джунглях по запаху прелой листвы и движению насикомых, как растворяться в кишащей людской массе азиатских мегаполисов, как правильно держать угол при стрельбе из-за укрытия и как без следов прятать гниющие трупы в городской черте. Какой толк был от этих кровавых знаний для маленькой девочки? Огромный. Пальма ковал из меня идеального солдата, и эта наука позже спасет мою шкуру не один десяток раз.
Радар Пхая снова привел наш голубой траулер к очередному безымянному атоллу архипелага Сулу. Босс Ло не прощал убытков от прошлого пожара, когда сгорела целая партия мета. Модернизация лаборатории прошла быстро и жестоко: в нижнем трюме люди Ло установили новую, промчавшую воздух мощную вытяжку, привезли горы свежих прекурсоров в цинковых канистрах, а Томасу в назидание за испорченный товар прямо на гнилом пирсе отрубили три пальца на левой ноге. Китаец выл как резаная сука, задыхаясь от боли, но уже на следующий день ползал вокруг своих стеклянных колб на окровавленных культях, оставляя на свежем пластиковом полу липкие алые следы.
Вместе с канистрами соляной кислоты в трюм загнали новую партию скота. Снова молодые филиппинские и китайские девчонки... и один мальчик. Лет двенадцати-четырнадцати, абсолютно европейской, холеной, породистой наружности. Из тех детей богатых родителей, что растут в закрытых кварталах для элитных иностранцев и экспатов.
Он подстерег меня у ржавой железной решетки трюмного отсека, когда я несла Томасу чистую ветошь. На ломаном, дрожащем английском, размазывая по нежному, грязному лицу слезы и сопли, он пытался объяснить мне, что произошла чудовищная ошибка:
— За меня заплатят... Мой отец — очень богатый человек! Офицер дипломатической службы! Скоро будут деньги, миллионы долларов! Скажи им, прошу тебя!
Эмилио Пальма, проходивший мимо с тяжелой канистрой щелочи в руках, остановился. В его мертвых, выгоревших глазах на секунду промелькнуло искреннее, страшное веселье.
— За тебя уже заплатили, щенок, — пророкотал аргентинец, и его низкий баритон перекрыл гул генераторов. — Но теперь ты просто мышка в нашей лаборатории. Твои родители немного поплачут, устроят пышные поминки и родят себе нового, более послушного сына. Ха-ха-ха!
Пальма оглушительно расхохотался, выходя на свежий воздух палубы. Мальчик рухнул на колени, заходясь в дикой, захлебывающейся истерике. Он с силой бился лбом о железную переборку, разбивая кожу в кровь, пока на шум не пришел капитан Пхай. Капитану, у которого горели внутренности от острого недостатка опиума, этот визг быстро надоел. Он отстегнул тяжелую цепь пацана от стены, грубо схватил его за светлые волосы и поволок по узкому коридору к каюте Пана и Така.
Швырнув полураздетого, трясущегося подростка на розовые нары извращенцев, Пхай лишь сухо бросил:
— Развлекайтесь. Чтобы я его до утра не слышал.Мальчик кричал минут пятнадцать. Истошно, срывая голосовые связки, вымаливая пощаду на незнакомых языках. А потом... потом он просто выл. Тихо, монотонно, ритмично, как смертельно раненый зверь в капкане, как мотор на полном ходу. Утром Пан и Так со смехом вышвырнули его измазанное кровью и говном тело обратно в трюм.
Вот тогда я впервые своими глазами увидела, как выглядит окончательно сломленный человек. Из него вытравили всякую волю к жизни всего за одну-единственную ночь. В его расширенных зрачках не осталось абсолютно ничего, кроме пустой, черной, мертвой жижи. Работать у дистилляторов он так и не начал — просто сидел в углу, уткнувшись лицом в колени и непрерывно раскачиваясь из стороны в сторону.
А через пару дней, во время утренней раздачи пресной баланды, я заметила, что мисок на полу стало на одну меньше.
— Где этот? — лениво спросила Ван, сплевывая сквозь гнилые зубы на пол.