Дети Памяти

— Мы никогда не впишемся, — мрачно говорит Порция. — Она — может быть, — с кивком на Миранду. — У неё больше практики в таких вещах. — Её дёргающиеся пальцы указывают на лицо, тело, на сами руки. — А мы с тобой — не вполне дотягиваем. Пол — и того меньше. Раньше это не так уж мешало. Но начинает мешать.

Пол выбирает этот миг, чтобы проплыть мимо стола: одна рука уводит ломоть хлеба и кувшин пахучего, отдающего дичью молока, которое имирцы получают от одной из своих свиных пород. Он одаряет их всех смутной, блаженной улыбкой. В углу — холст, над которым он работает. Трое из его выводка сейчас сгрудились вокруг, таращась на абстрактные всплески пигмента — бурого, индиго и красного, потому что ничего ярче он теперь достать не может. С упадком колонии его мазня выцвела в осенние тона — правдивая летопись эпохи.

Фабиан убирает со стола, и дети выстраиваются. Затем они выходят топтальным отрядом, а Пол бредёт за ними в хвосте. Они приносят пользу, искореняя вредителей, что сейчас лезут из леса и с пустошей, но заодно ведут и исследования, которые представляют аккуратно записанными математической нотацией на грифельных досках и клочках бумаги. Фабиан с Мирандой какое-то время корпят над ними, сводя данные и добавляя их в своё хранилище. Им открывается всё более полная картина участи Приземления.

— Поразительно, что оно вообще продержалось так долго. Сколько поколений минуло с тех пор, как их корабль-основатель впервые прибыл? — размышляет Фабиан.

— Их собственные летописи затемняют точные подробности, и ничьи семейные записи, как назло, не сходятся. — Миранда в более спокойные времена пыталась восстановить генеалогию наиболее засвидетельствованных родословных. Как у самой Лифф — у Холтов, что ведут родословную от Хеореста, первого капитана. Она сшивала их браками и смешением кровей и всё равно оставалась в досаде, потому что имена у них часто повторяются и потому что, если ковыряться достаточно долго, где-нибудь непременно найдёшь нестыковку. Как будто люди Приземления жили свои жизни, вовсе не держа в уме, что позже их захотят изучать любители-антропологи из совсем иной культуры.

— Однако выглядит это скверно, — добавляет Фабиан, нервно барабаня пальцами по столу. — Не знаю, сколько им ещё осталось.

— Если бы они и вправду сплотились как следует, — пренебрежительно говорит Порция. — А вместо этого они грызутся друг с другом. Напоминает нас — кое-что из нашей собственной истории. Обрушение ресурсной сети ведёт к обрушению инфраструктуры, а то — к обрушению всего прочего. Только здесь помощи извне не будет. Здесь нет никакого «извне».

Пол хлопает ладонью по столу и делает круговой жест руками, тревожаще текучий в суставах. Он хочет сказать, что «извне» — это они, в этой самой комнате, и эту тему все уже обсуждали. То, что они обязаны сделать.

— Они верят, что «извне» есть, — говорит Миранда.

— В смысле? — спрашивает Порция.

— В двух смыслах. Во-первых, если мы вдруг снимем маски и скажем им, что мы — их единственная надежда, они настроены отреагировать на это скверно. Они верят, что где-то там есть враждебная чужая община, что нападает на фермы и крадёт запасы. Мы мигом станем частью этого предания. Они нам не поверят. Во-вторых… они и вправду верят, что там, снаружи, кто-то есть.

— Но ты-то не веришь, — говорит Фабиан. — Верно?

— А что, если мы что-то упустили? — спрашивает их Миранда. — Слушайте, вот уже какое-то время у меня чувство, что… тут что-то не сходится. Колония, крах.

— Всё вполне объяснимо, — говорит Фабиан с размашистым пожатием плеч. — Они выстроили экосистему в общем-то из горстки видов, некоторые из которых расщепили инженерно на дюжину разновидностей. И, честно говоря, справились они замечательно. Долго держалось — все эти прутики, прислонённые друг к другу, — но мутация и эволюция никуда не деваются, и равновесия разбалансируются. Теперь грибок, что поддерживал корневую сеть леса, перешёл в режим «гнобить-всё-подряд», деревья умирают, лесная экосистема переселяется куда попало, и… просто каскад проблем, что запускают новые проблемы. Почва, с которой они начинали, истощена интенсивным земледелием, потому что они возделали каждый её кусок, что того стоил. А дальше по планете всё ещё лежит изначальный полутерраформированный базовый слой, на котором ничего не вырастишь. Они наделали кое-каких элементарных ошибок в самом начале, и вот только теперь те доросли до беды. Жаль. — Он косится на Пола и вздрагивает. — Не смотри на меня так.

— Жаль, — эхом повторяет Миранда, потому что Пол это изобразил бы, но не сказал. — Они люди. Люди с большой буквы.

— Они люди — и всё же не Люди. — А поскольку они говорят на том языке, на котором говорят, различие, которое он силится провести, толком не выходит.

Тут Порция, уже наскучившись теоретическими разговорами, поднимается на ноги.

— Мне надо вернуться на ферму. Там ещё целая телега всего, что нужно свезти, — если Секкеры её ещё не увели.

Миранда кивает на это — всё совершенно логично, — вот только затем и сама вскакивает, перехватывая Порцию у самой двери.

— Погоди, ферма?..

Порция кивает.

— Да инструменты в основном, но мы можем пустить их на обмен. Хотя рынок сейчас затоплен прогоревшими фермерами, что пытаются сбыть своё барахло.

В её лице нет ничего, кроме неё самой, никакого намёка, что это некая странная шутка или непереведшийся оборот речи, и Миранда обнаруживает, что делает шаг назад, хмурясь. Внезапно она на тонком мысленном льду, а под ним ходит великий бурлящий хаос. Но ведь никакой фермы нет. Это же просто легенда. Мы на самом деле не с фермы. Разве что, может, так думала она одна, а Порция всё это время и правда держала где-то там настоящую ферму, живя легендой, а Миранда почему-то ни сном ни духом. Порция выходит за дверь, а Миранда поворачивается к остальным, пытаясь прочесть язык их тел и зная, что не может, — не по-настоящему, ведь это не их настоящие тела.

Несколькими днями позже она возвращается в город после долгого дня подмоги на ферме. Началась пора жатвы, и она по колено в студёной воде на затопленных полях выгребала последний рис, после того как хозяева перебрались на следующее поле. Она помогала тощим, оборванным детям ловить породу жука, приспособившегося к водной жизни, — они мечутся по воде, как лягушки, в этакой курточке из пойманного воздуха. Она гадает, сколько жуков попадало в воду и потонуло, прежде чем какая-то шальная мутация подарила нужное расположение волосков, что это позволило, — и вот, пожалуйста, ещё одна напасть для измотанных людей Приземления. Жуки голодают и притом переживают урожайнейший год, потому что их личинкам хорошо в гнилой древесине, тогда как взрослым нужно иное пропитание. Идеальный биологический шторм, вызванный экологическим каскадом, что обрушивается на колонию. Один из многих. И они должны что-то сделать. «Они» — это Миранда и её сотоварищи. Спасать людей, даже если это значит, что они уничтожат всё, что делает этих людей теми, кто они есть. Разве это не правильный поступок? Миранда не знает. Она глядит на Приземление с высоты технологической привилегии и видит, как люди надрываются и страдают, когда им наверняка вовсе не нужно. Вот только надрыв и страдание и построили этот город, вырубили хоть какое-то человеческое пристанище из мира, который отсутствующие терраформеры совершенно точно к ним не подготовили. И что теперь? Ввалиться со своими высокими технологиями и межвидовым союзом и объявить им, что всё, что они делали, было просто большой игрой и они могут прекратить играть в любой момент, как только пожелают? Чего этим добьёшься?