Дети Памяти

Это избавляет от боли. Это спасает жизни.

Это делает их более похожими на нас. Или даже не это. Это делает их бедными зависимыми родичами — как дальние фермеры, что приходят в город с шапкой в руке.

Так каковы же наши варианты?

Варианты у неё уже есть, но они сложны, чреваты опасностью и невероятно трудны в исполнении так, чтобы их не раскрыли. Экосистема Имира разрушается, но Миранда могла бы, пожалуй, отправиться и раздобыть некую высокотехнологичную штуковину, чтобы её починить. Ввести какие-нибудь новые виды, чтобы обуздать проблемы. Расширить оскудевшее биоразнообразие планеты. Может, они могли бы устроить собственную инженерную экосистему где-нибудь ещё на планете, а потом привести людей к тому, чтобы те открыли землю обетованную? Стать теми самыми Секкерами, о которых все так тревожатся и в которых Миранда, по правде, не верит. Всю дорогу до города она проводит, каталогизируя во внутренних системах, что именно можно было бы сделать, — выстраивая пищевые сети и перечисляя потенциальных видоспецифичных паразитов, которых они могли бы спроектировать или приспособить из имеющегося запаса. Жуки, паразитирующие на жуках, паразитирующих на жуках, — до самого низа.

А потом она проходит через центр города мимо Дома Совета, и там Пол — как раз в тот миг, когда его сбивает с ног прикладом ополченец.

Она застывает, и разрыв между её мыслями и её глазами на миг её парализует. Ополченцев там целая дюжина. Позади них на земле валяется что-то отброшенное. Это картина в раме — рисовая бумага холста изодрана. Она узнаёт: та самая, что написал Пол и что приглянулась какому-то прежнему Совету и была повешена там. Один из его абстрактных, ярких хороводов форм и красок, что будят чувства. Вот только теперь этих чувств никто не хочет. Никому не нужно его искусство.

Пол протестует, но всё, что он может, — издавать эти ухающие звуки. Он не умеет складывать слова. Всякий, кто его знает, это знает. Он не слабоумный, просто немой — ровно настолько немой, насколько выразительны его тело, руки, лицо и искусство. Миранда знает, что тому есть причина, какую на Приземлении никто и вообразить бы не смог, но людям всегда хватало знать его как немого чудака-художника. Странного человека, что красит рубахи в диковинные цвета и носит наколки, которые накалывает сам. Что водит своих вечно занятых детей трудолюбивой ватагой, кочующей вокруг него, пока он устанавливает свой холст. Чужака с дальних ферм, но человека, которого люди знают, потому что не заметить его невозможно. Пёстрого, безобидного шута.

Теперь он на земле, с яркой медной кровью на губах, руки вскинуты — не защищаясь, а молотя по нападающему. Его дети здесь, роятся вокруг ополчения, пинаются, хватают, даже карабкаются. Их отшвыривают, кое-кого из них бьют по лицу, а другие уже подхватывают палки. На всех их лицах одна и та же пустота. Дело выходит из-под контроля, и весьма. Миранда мигом видит, как отпрыски Пола, что на деле — часть Пола, кинутся его защищать, вовсе не думая о своём прикрытии здесь, в городе, а это может выйти боком всем причастным, и в первую очередь самому Полу. Когда восемь детей дерутся, как безупречно слаженная стая, чтобы перерезать глотку ополченцу средь бела дня, кончится это и вправду очень худо.

Она бросается вперёд, размахивая руками, крича:

— Оставьте его! Он нездоров! Он не понимает! — Разыгрывая эту карту в надежде, что она переиначит то, как они видят Пола, — хотя это и не обязательно послужит таким уж щитом. Она делает себя средоточием внимания, в чём и была вторая цель всего этого крика. Но тут прикладом крепко достаётся по челюсти уже ей самой, и в следующий миг она обнаруживает, что сидит на земле.

И все смотрят на неё. Все. Ополчение, горожане, даже беженцы с дальних ферм, что пришли за скудной подачкой. У всех на лицах в этот миг написано, что они её не знают. Что она — не своя. Если уж на то пошло, у прочих беженцев на лицах это написано громче всего, потому что, если это она, — значит, не они. Ведь лучший способ сделаться одним из «нас» — найти кого-то, кто больше «они», чем ты, и всыпать ему.

Мужчина, что её ударил, на самом деле этого не хотел, понимает она. Инстинкт, рефлекс — и вот у его ног полуоглушённая женщина. Может, он уже и сам думал, что дело зашло слишком далеко. Они просто выбрасывали картину, а потом этот ухающий безумец, размахивая руками, кинулся к ним, и вот он уже наполовину сломал челюсть женщине, о присутствии которой даже не подозревал.

Миранда закрепляет впечатление, выплюнув зуб и стерев кровь с лица. Зуб отрастёт заново, хотя этой маленькой анахроничной подробностью она с ними по понятным причинам не делится.

В миг затишья, что этим себе выигрывает, она помогает Полу подняться на ноги, а дети защитно сгрудились вокруг них. У одного из мальцов нож, и она смещается, чтобы заслонить его от чужих глаз. Сейчас никому не надо видеть угрюмую девчушку с выкидным ножом.

Она в городе больше года. Люди её знают. Она учила их детей. Она чувствует, как ткань этой напускной жизни натягивается — тонкая, как папиросная бумага, ничего, чему доверишь свой вес. Но, может, как раз довольно — на сей раз, в последний раз.

Пол поднялся. Он бросает страдальческий взгляд на загубленное искусство, но уж кому-кому, а ему следовало бы понимать, что искусство преходяще. Она уводит его прочь, обратно к «Починочной». Она не стоит там и не кричит всем этим людям о том, как только что всю дорогу до города думала о том, что обязана им помочь и спасти их. Она не возвращается к тому внутреннему спору — на случай, если боль и гнев качнули те весы. Она по-прежнему не знает, как поступить правильно.