Дети Памяти

4.2 Миранда

На улице стоят ополченцы, и, поскольку голова Миранды забита разговором с Лифф, она не обходит их достаточно широкой дугой. Она, должно быть, пропустила то, что они сказали ей сначала, — оклик это был или домогательство, — а потом они уже загораживают ей путь. Прямо тут, средь бела дня, они спрашивают, куда она идёт, чем занимается, почему они не видели её раньше? С какой она фермы? Она рассказывает им ту самую историю — про скудную почву и павший скот, из-за чего ей и пришлось перебраться в Приземление. У неё есть работа, говорит она. Она может добывать еду обменом, а не милостыней. И даже тогда она ощущает на себе взгляды. Взгляды других беженцев — вернее, настоящих беженцев, — что уже отступают бочком, чтобы не сделаться следующим примером. Взгляды и горожан Приземления — давних местных с их промыслами и укоренившейся местной властью. Людей, которые знают, кто здесь свой, а что она — нет.

Им не дано знать, до какой степени она не своя, но это всегда казалось приемлемым риском — даже риском несколько будоражащим. Она и остальные обводят вокруг пальца этих людей иной эпохи. Они пускают в ход своё превосходящее умение и технологии, чтобы без единого шва слиться с людьми, которые попросту никогда не поймут. Не безрассудство — просто страсть к приключениям.

Вот только теперь путь ей преграждают шестеро мужчин с ружьями и задают вопросы. Не толкают и не трогают её, но нависают — уже одним своим присутствием источая явную угрозу. Их окружает аура опасности, и она в неё поймана, будто они — какой-то затаившийся хищник, в чью пасть ей хватило неосторожности ступить. Четверо мужчин средних лет, кожа в складках, продублённая ветром и солнцем Имира, бороды стрижены в том уродливом фасоне, что все они теперь, похоже, приняли. Двое парней помоложе, едва взрослые, — долговязые наброски тех кряжистых мужей, какими стали их старшие, подбородки в щетине с ростками надежды. Разные лица, одно выражение. И они бросают ей вызов, перекидываясь колкими репликами. «Что-то не припомню её на прошлом Поминовении» — хотя Миранда там была. «Слыхал когда-нибудь про ферму с таким названием?» — как будто не осталось сотен маленьких дальних ферм с тех времён, когда земля давала больше и люди надеялись на неё и расселялись прочь от ревнивой хватки городка, вместо того чтобы снова падать на его орбиту, растратив разгон. Поколение, два поколения назад, готова она поспорить, многие такие вот сокрушались, что все разъезжаются из города, — потому что это значило, что люди могут уйти и жить сами по себе. Ускользнуть от пристального надзора тех, кто сам себя назначил судьёй тому, чему быть и чему не быть. Вот только теперь все вернулись сюда, и, похоже, чего добрые люди Приземления на самом деле хотели — так это повода травить тех, кто не может дать сдачи. Или таково её недоброе мнение — мнение одной из травимых.

Ферма, с которой она якобы пришла, разумеется, не существовала, и это могло бы выйти неловко, вздумай кто-нибудь затеять какое-никакое дознание, но она не думает, что этих добрых старых молодчиков это занимает.

Среди насмешек над её инаковостью, её бесполезностью и над тем, чью еду она ест, разговор соскальзывает к тому, под чьим столом она держит ноги, чью постель греет. Как она и ожидала. Средь бела дня, при семьях на улице, они держат эти замечания вполголоса, только для её ушей, — а потом вдруг оказываются по обе стороны от неё, их людское пятно растекается, обращаясь в полумесяц, точно амёба, тянущаяся к добыче.

Раздаётся один высокий, ясный голос:

— Что они говорят Учительнице?

Какой-то ребёнок — даже не Лифф; просто девочка, чьего имени она и вспомнить не может, — та, что, должно быть, была в её классе прошлой зимой. Но этого почему-то довольно. Это укореняет её в городке, продвигает ещё на пару шагов вдоль той шкалы, что начинается с «них» и ведёт к «нам». Может, ополченцам не хочется быть теми парнями, что избили Учительницу на глазах у её класса. Может, они помнят зимние школы собственной, более благополучной юности. Они всё ещё сверлят её взглядами и хмурятся, но ей позволяют продолжить путь по улице, и она старается, чтобы в шаге не сквозила спешка.

По дороге к дому Фабиана она минует ещё два патруля. Что поражает её — так это сколько же теперь в Приземлении голодных, отчаявшихся людей. Там, за городом, столько прогоревших ферм, лежащих в запустении. Люди приходят просить подаяния из скудеющих городских запасов, а предсказывают ещё один тяжёлый урожай. Рук с избытком хватило бы на любую работу, что кому-либо нужна, но вся работа на свете иных вещей не изменит. Она ожидала, что вся эта вонь отчаяния забродит насилием. Она даже тешила себя, что готова к нему. Вот только не отчаявшиеся стоят по углам, сбиваясь в эти сгустки бородатых мужчин с ружьями. У отчаявшихся, даже когда у них есть ружья, время расписано иначе. Ополчение здесь ради заправил — старинных семей Приземления с богатой родословной, что сидели на месте и ворчали, пока все прочие рисковали, чтобы взрастить колонию здесь, на Имире. Кулаки тут ходят лишь в одну сторону — вниз.

Фабиан по крайней мере в добром расположении духа. Ужин в комнатах за «Починочной» — всегда дело сумбурное, когда их собирается достаточно. По большей части это означает Пола — самого сумбурного из них. Его дети — не совсем дети и, если разобраться, лишь условно его — вечно чем-то заняты: то подбегают запихнуть в рот кукурузного хлеба с фасолью, то дерутся из-за грифельной доски. Настоящей грифельной доски, думает она, в исходном смысле слова, а не того устройства, к которому она привыкла. Может, они и прихватили с собой пару удобств цивилизации, но что бы сделал из этого приметливый местный? Вместо этого они все полагаются на внутренние системы, чтобы записывать свои открытия и исследовательские данные для последующей выгрузки, когда будет чистый канал.

Фабиан — за повара. Он открыл для себя любопытное удовольствие в деле приготовления пищи, совершенно ему чуждом. Порция подтрунивает над ним за это, что, впрочем, не мешает ей есть то, что он готовит. Из всех них у него дела идут хорошо. В Приземлении всё ломается, так что чинить есть что в избытке. Миранда пересказывает свой недавний опыт в городе, и он разводит пальцами — Фабиан много говорит руками. Он считает себя защищённым от такого рода травли, невзирая на то, что он щуплый человечек, которого большинство местных переломили бы пополам.

— Ничего подобного, — говорит ему Порция. Она вдвое его массивнее и до недавних пор весьма наслаждалась своей легендой охотницы на одичавших боровов в лесу. Теперь лес умирает, а одичавших боровов всех переловили, и ей остался ручной труд — то, что местные считают мужской работой. Способная поднять и снести больше, чем большинство мужчин, она заслужила репутацию неутомимой работницы. И она слишком грозна, чтобы с ней пытались что-то учинить, но она тревожится за своего «брата» Фабиана.

— Я видела, как они на тебя смотрят.

— Что? Да я им полезен. — Фабиан, весь беззаботная невинность, слегка переигранная.

— Слишком полезен.

— Это же бессмыслица.

Порция тоже говорит руками, и теперь она делает в его сторону этакие колющие движения двумя первыми пальцами каждой руки. Жест этот странно-нечеловеческий и мигом утихомиривает Фабиана — главенство установлено.

— Думаешь, ты тут единственный инженер? Ничего подобного. Думаешь, ты лучший? Так и есть. И куда это ставит местных, что живут тут дольше твоего? Думаешь, у них нет родни в ополчении, кому они жалуются на пришлого механика, что уводит их лучшие заказы?

— Но ведь это… — Фабиан выглядит уязвлённым. — Я думал, я вписываюсь.