Страница 23 из 56
Глава 10
Белый Брод показался на исходе третьего дня пути. Сначала из-за леса выглянула колокольня — острая, как веретено, с тёмным крестом наверху. Потом потянулись поля, уже засеянные, с ровными рядами молодых всходов. Потом — первые дома: не приземистые, крытые соломой, как в Ольховке, а высокие, с тесовыми крышами и резными наличниками. А потом дорога влилась в широкий тракт, запруженный народом.
Я никогда не видела столько людей в одном месте. Телеги скрипели колёсами, лошади фыркали и переступали с ноги на ногу, купцы кричали, крестьянки тащили корзины, дети шныряли между повозками. Пахло навозом, сеном, дымом, жареным мясом, пряностями — такой плотный, густой, многоголосый запах, что у меня закружилась голова. Воздух был тёплый, прогретый майским солнцем, и от земли поднимался влажный пар после недавнего дождя.
— Ничего себе, — выдохнул Ивен, озираясь. Он сидел на передке телеги, вытянув шею, и глаза у него были как плошки.
— Я такое только раз видел, — тихо сказал отец.
— До войны. Когда ещё с ногами был. Рейн, сын старосты, правил коня уверенно, объезжая заторы. Он бывал на ярмарке не впервые и знал, куда ехать. Мы свернули с главного тракта на боковую улочку, потом ещё раз, и оказались на торговой площади — огромной, вымощенной бревенчатым настилом, уставленной рядами лавок, лотков, навесов и просто телег с товаром.
— Нам туда, — Рейн показал кнутом в дальний конец площади.
— Там места для приезжих. Кто первый встал, того и место. Но я знаю одно хорошее, у колодца. Мы протолкались через толпу и заняли место под старым раскидистым дубом, у самого колодца. Место и правда было хорошее — и вода рядом, и тень в жаркий полдень, и народу мимо ходит много.
Ивен спрыгнул первым и начал распрягать коня. Отец, сидя в телеге, раскладывал товар — ложки, миски, лапти, свистульки. Я достала корзины с репой, мешок с горохом, вязку лука, мешочки с сушёными грибами и ягодами, пучки трав.
— Красиво разложи, — прошептала Бриония, устраиваясь на ветке дуба надо мной.
— Не как попало. Чтобы глаз цеплялся. Вон у соседа посмотри — у него репа рядками, как солдаты. И у тебя так же. Я оглянулась на соседнюю телегу.
Там и правда товар был разложен с умом: горшки — по размеру, зерно — в мешочках с образцами сверху, зелень — пучками, перевязанными цветной ниткой. Я вздохнула и начала перекладывать репу ровными рядами, выставляя самые крупные напоказ. Лапти повесила на край телеги — они сразу привлекли внимание проходящей мимо женщины. Травяные сборы разложила на чистой тряпице и подписала каждый уголком: «от кашля», «от головы», «для сна», «для живота». Коряво, угольком, но разборчиво.
— Уже лучше, — одобрила Бриония.
— Теперь стой и улыбайся. Первые покупатели подошли ближе к полудню, когда схлынула утренняя суета. Но странное дело — шли они не только за товаром. Первым у нашей телеги остановился пожилой мужчина с окладистой бородой. Он долго вглядывался в отца, щуря подслеповатые глаза, а потом вдруг спросил: — Бран?
Сын Ольховского мельника? Ты? Отец поднял голову от ложек и медленно кивнул.
— Я.
— Я ж тебя помню!
— старик шагнул ближе.
— Ты при Змеином Броде знамя удержал, когда всех положили. Мне кум рассказывал, он там был, рядом лежал. Ты ещё раненый был, а знамя не выпустил.Отец помолчал, потом отложил ложку.
— Было такое, — сказал он тихо.
— Давно.
— Герой, — старик повернулся к своим спутникам.
— Глядите, это ж Бран-знаменосец. Я думал, ты погиб.
— Почти, — отец усмехнулся невесело и постучал костяшками пальцев по деревянной тележке. Старик купил три ложки и миску, хотя, кажется, они ему были не очень-то нужны. Но он заплатил полновесными медяками и долго тряс отцу руку. А за ним потянулись другие. К вечеру первого дня я поняла: люди идут не столько за репой или лаптями, сколько чтобы пожать руку Брану-знаменосцу, герою Змеиного Брода.
Они вспоминали войну, называли имена, говорили о битвах. Отец отвечал скупо, но лицо его странно изменилось — будто он вспомнил, что когда-то был не только безногим резчиком, но и солдатом, которого уважали. Ивен сидел рядом и слушал, открыв рот. Кажется, он никогда не слышал этих историй — отец не рассказывал.
— Ты знал?
— спросила я тихо, когда покупатели схлынули.
— Знал, что воевал, — ответил Ивен.
— А про знамя — нет. Отец промолчал. Он гладил пальцем недоделанную свистульку и смотрел куда-то вдаль, за дуб, за площадь, за крыши домов. К вечеру плошка с деньгами потяжелела. Я пересчитала выручку, сидя в телеге и прикрывая медяки ладонью от чужих глаз.
— Двадцать восемь медяков, — сказала я.
— Это серебрушка и восемь сверху. Отец кивнул, но мысли его были далеко. Поздно вечером, когда площадь опустела и торговцы начали укладываться на ночлег, к нашей телеге подошёл мужчина — примерно отцовских лет, коренастый, с седыми висками и шрамом через левую бровь. Он шёл, чуть прихрамывая, и издалека махал рукой.
— Бран!
— крикнул он.
— Точно ты! Мне кум сказал — Бран-знаменосец на ярмарке. Я не поверил. Отец поднял глаза — и вдруг улыбнулся. Первый раз за долгое время по-настоящему, широко.
— Гарт, — сказал он.
— Живой.
— И ты живой, — Гарт подошёл, сгрёб отца в медвежьи объятия, приподняв с тележки.
— Думал, не свидимся. Они обнялись. Я отошла в сторонку, оставив их вдвоём. Гарт оказался старым сослуживцем — они воевали вместе, лежали в одном лазарете. Он теперь жил в Белом Броде, держал кузницу.
— Пойдём, — сказал Гарт отцу.
— Тут таверна есть, «Золотая кружка». Пиво доброе, я угощаю. Посидим как люди. Сколько лет не виделись.Отец замялся, покосился на меня.
— Иди, — сказала я.
— Мы тут сами управимся. Ивен потом за тобой придёт.
— Я сам дойду, — начал было отец, но я покачала головой.
— Ивен придёт. И проводит. Не спорь. Отец улыбнулся и махнул Гарту.
— Ладно. Уговорили. Они ушли в сгущающиеся сумерки, и я смотрела им вслед. Двое старых солдат — один на деревянной тележке, другой прихрамывая — катились к таверне, и в их голосах уже слышался смех. Ивен пошёл за отцом через пару часов.
Я сидела у телеги, пересчитывала проданное и прислушивалась к ночным звукам — где-то пели, где-то спорили возчики, где-то ржала лошадь. Через полчаса Ивен вернулся, ведя отца под руку. Вид у Ивена был взъерошенный, на щеке краснела свежая ссадина, но он молчал. Отец, раскрасневшийся и слегка выпивший, улыбался виноватой улыбкой.
— Дошли, — сказал он.
— Дошли, — подтвердил Ивен, укладывая его в телегу. Позже я спросила у брата, что случилось. Он нехотя рассказал: когда он пришёл в таверну, какие-то местные парни начали смеяться над «безногим калекой». Ивен не стерпел. Слово за слово — и пришлось выйти на улицу, а там уж и до кулаков дошло.
— Двоих разняли, — буркнул Ивен, трогая ссадину.
— А третий убежал. Трусы.
— Сильно досталось?
— Мне — нет. Им — больше. Я вздохнула и дала ему тряпицу, смоченную водой. Он прижал к щеке и долго сидел молча.
— Правильно сделал, — сказала я наконец. Ивен поднял глаза.
— Правда?
— Правда. Отца обижать нельзя. Он кивнул и, кажется, успокоился. На второй день торговля пошла бойчее. Лапти разобрали быстро — они были добротные, и те, кто не хотел тратить серебрушку на сапоги, брали наши.