Страница 24 из 56
Травяные сборы ушли у пожилых. Репа и лук разошлись почти мгновенно. Горох взял мельник. Грибы и ягоды купила хозяйка постоялого двора. В перерыве между покупателями я прошлась по торговым рядам.
Мне нужна была сеть — небольшая, для рыбной ловли. Ручей у Ольховки был полон рыбы, а мы до сих пор ловили её только руками, как медведи. Долго выбирала, пока не нашла подходящую — лёгкую, с мелкими ячейками, сплетённую из крепкой пеньковой нити. Торговец запросил три медяка. Я сторговалась за два с половиной.
— Рыбу ловить будешь?
— спросил продавец, заворачивая сеть.
— Буду, — сказала я.
— И детей научу. К вечеру второго дня плошка наша потяжелела до тридцати четырёх медяков. Третий день мы посвятили закупкам. Первым делом — инструменты. Лопата — три медяка.
Я долго выбирала, пробовала рукоять, проверяла железо на звук — и нашла добротную, с кованым лезвием и гладким черенком. Серп — два медяка. Мотыга — одна, запасная, ещё два. Потом — одежда. Мы пошли в тканевый ряд, и там я зависла надолго.
Простой серый лён, некрашеный, но крепкий — взяла отрез на три рубахи, четыре медяка. Шерсть на безрукавку отцу — ещё два. Нитки, иголки — ещё медяк. Тёплая шаль для Моры — я выбрала синюю, с простой вышивкой по краю, и не торговалась: два медяка.Соль — два медяка за меру. Гвозди — пригоршня за медяк.
Два больших глиняных горшка для хранения зерна — три медяка. Когда я всё сложила в телегу и пересчитала остаток, в плошке осталось десять медяков. Полсеребрушки.
— Хватит на кур через месяц, — сказала я, пряча плошку в поясной мешок.
— И на семена, если что, — добавил Ивен.
— И на соль, если кончится, — тихо сказал отец. Я сидела на краю телеги, смотрела на наши покупки — лопату, серп, мотыгу, ткань, шаль, соль, горшки, гвозди, сеть — и чувствовала, как внутри разливается спокойная, глубокая радость. Мы сделали это. Мы приехали на ярмарку с тем, что вырастили и сделали своими руками, и возвращались домой не с пустыми руками. У нас теперь есть инструменты.
Есть одежда. Есть рыболовная сеть. Есть соль. Есть гвозди для крыши. Мы уже собирались в дорогу, когда к нашей телеге подошёл парень с птичьего ряда — тот самый, у которого мы не купили ничего, потому что цены были высоки.
Вид у него был усталый и злой. В одной руке он держал клетку, в другой — объедок хлеба.
— Эй, — окликнул он нас.
— Петуха не надо? Забирайте за полмедяка. Я заглянула в клетку и обомлела. Петух был тощий до невозможности, облезлый, с голой шеей и потрёпанным гребнем. Одно перо в хвосте торчало криво, другое отсутствовало вовсе.
Вид у него был совершенно несчастный — и одновременно гордый. Он держал голову высоко и смотрел на меня одним глазом (второй был прикрыт) с выражением глубокого презрения.
— Зачем нам петух?
— спросил Ивен.
— А затем, что я его домой не повезу, — сказал парень зло.
— Кур всех продали, этот остался. Тощий, никому не нужен. На суп пустить — мяса нет. А назад тащить — обуза. Заберите за полмедяка.
Или просто так. Жалко птицу, если честно. Я присела перед клеткой. Петух скосил на меня здоровый глаз и издал звук — не кукареканье, а хриплое «кхе», как будто прочищал горло.
— Ну и что мне с тобой делать?
— спросила я его вслух.
— Бери, — зашептала Бриония, возникая над моим плечом.
— Смотри, какой красавец. Он будет будить тебя по утрам.
— Красавец?
— мысленно переспросила я.
— Он харизматичный, — возразила Бриония.
— И почти даром. Ты когда ещё такое найдёшь?— Ладно, — сказала я вслух, поднимаясь.
— Забираю. Но за полмедяка ты мне ещё горсть зерна дашь, а то он до дому не дотянет. Парень с облегчением выдохнул, отсыпал зерна в тряпицу и вручил мне клетку.
— Доброй тебе дороги, хозяйка. Имя ему дай, а то безымянный. Я понесла клетку к телеге. Петух внутри завозился и тихо кудахтнул. Кажется, он был рад, что его наконец забрали.
— Ну вот, — сказала я, водружая клетку на телегу.
— Теперь у нас есть птица. Ивен закатил глаза.
— Ярмарка закончилась. Мы купили инструменты, ткань, соль. И петуха. Облезлого.
— Нечаянно, — сказала я.
— Всё теперь у нас есть, — засмеялся Ивен.
— Лопата, серп, сеть и петух. Полный достаток. Отец заглянул в клетку и молча покачал головой. Но в глазах у него плясали смешинки.
— Нечаянная покупка — тоже покупка, — сказал он.
— Будет теперь птица. Через месяц ещё ярмарка, там и кур купим.
— Через месяц купим, — сказала я, поправляя тряпицу на клетке. Петух, словно поняв, что речь о нём, открыл здоровый глаз и издал хриплое, но гордое «кукареку». Я рассмеялась.
— Ну вот, — сказала Бриония, — а ты боялась, что не запоёт. Ещё как запоёт. Теперь будешь вставать с первой зарёй.
— Я и так встаю рано.
— Значит, с самой первой. С той, которую петухи видят, а люди — нет. На рассвете четвёртого дня мы тронулись в обратный путь. Телега теперь была загружена иначе: вместо мешков с репой и горохом — инструменты, ткань, соль, горшки, гвозди, сеть. Клетка с петухом стояла в углу, привязанная верёвкой к борту.
Ивен правил конём, Рейн дремал на мешках. Отец сидел рядом со мной и смотрел на дорогу. Лицо его было спокойным.
— Никогда не думал, что ещё раз на ярмарку съезжу, — сказал он.
— Тем более — с товаром.
— Это только начало, — сказала я.
— Знаю, — он кивнул.
— И знаю, что это ты. Ты всё изменила.Я не ответила. Я просто сидела и смотрела, как солнце поднимается над лесом, как дорога стелется под копыта коня, как ветер пахнет цветущей сиренью и близким летом. И думала о том, что впереди ещё много работы. Собрать второй урожай.
Посадить третий. Ловить рыбу новой сетью. Починить крышу. Сделать запасы. А через месяц — снова ярмарка.
И тогда, может быть, мы купим пару кур. И петуху не будет скучно.
— Бриония, — позвала я мысленно.
— М?
— Спасибо.
— За что?
— фея, казалось, искренне удивилась.
— За то, что осталась. Бриония помолчала. Потом я услышала тихое, довольное шуршание.
— Пожалуйста, — сказала она.
— Но самое интересное впереди.