Страница 22 из 56
Это были простые, но действенные сборы, и я знала, что на ярмарке они могут заинтересовать тех, кто не хочет или не умеет собирать травы сам. Бриония наблюдала за мной с полки.
— Ты как заправский аптекарь, — заметила она однажды вечером.
— Я не аптекарь, — ответила я, перетирая сушёную душицу.
— Просто у меня дочь часто болела. Приходилось учиться.
— У тебя дочь?
— Бриония приподняла бровь.
— Была, — коротко сказала я и замолчала. Фея не стала расспрашивать. Она умела чувствовать, когда лучше помолчать. Лапти мы плели по вечерам. Теперь это была настоящая маленькая мастерская.
Ивен садился за работу без напоминаний. Даже Мора, у которой спина болела после долгого дня, брала пучок лыка и плела медленно, но аккуратно. Тим и Лиска помогали готовить лыко — вымачивали, сушили, сворачивали в мотки. К концу второй седмицы у нас было готово десять пар лаптей — разных размеров, от детских до взрослых. Они лежали в углу ровной стопкой, пахли липой и лыком.Отец тоже не сидел без дела.
Он вырезал ложки, миски, маленькие деревянные игрушки — свистульки в виде птичек, куколок, лошадок. Я любила смотреть, как он работает — стружка летит из-под ножа, дерево дышит, пахнет смолой, и из грубой заготовки рождается что-то красивое. К исходу второй седмицы товар был готов. Три корзины репы, мешок гороха, вязка лука — это с первого урожая. Ещё столько же осталось на семена и на еду.
Мешочки с сушёными грибами и ягодами. Пучки трав и травяных сборов. Десять пар лаптей. Два десятка ложек и мисок. И несколько игрушек-свистулек.
Оставалось решить главное: как добраться до ярмарки.
— Староста не повезёт, — сказал Ивен, вернувшись из деревни.
— Занемог. Телега есть, а править некому. Я накинула платок и пошла к дому старосты. Олдвин сидел на лавке у ворот, укутанный в шерстяной плащ, несмотря на тёплый день. Он согнулся пополам и кашлял — глубоко, надсадно, с булькающим звуком, от которого у меня самой запершило в горле.
Кашель был влажный, тяжёлый, и я сразу поняла — бронхит. Не просто простуда, а глубокий бронхит, который уже не первую неделю мучает человека.
— Занемог я, — прохрипел он, отдышавшись.
— Четвёртый день уже. Грудь дерёт, мокрота не отходит. Никакие снадобья не помогают. До ярмарки бы доехать — там лекарь есть. Да боюсь, не довезут.
Я смотрела на него и вспоминала. Ольга. Моя дочь. Она так же кашляла в детстве — глубоко, с бульканьем, и я сидела над ней ночами, меняла компрессы, поила отварами. Тогда я перечитала гору книг по фитотерапии, перепробовала десятки сборов, пока не нашла тот, что помог.
Мать и корень солодки, лист подорожника, душица, грудной сбор.
— Можно мне посмотреть ваше горло?
— спросила я. Олдвин удивлённо поднял брови, но послушно открыл рот. Горло было красное, рыхлое, с серым налётом. Точно бронхит.
— У вас грудная болезнь, — сказала я.
— Мокрота скопилась в груди, не отходит. Нужно разжижать и выводить. Травы помогут.— Какие травы?
— он смотрел на меня с сомнением.
— Я уже пил — и мяту, и липу. Не помогает.
— Значит, не те травы. Я принесу сбор. Я вернулась домой, перебрала свои мешочки и нашла то, что нужно. Мать-и-мачеха — от кашля, разжижает мокроту. Корень солодки — смягчает горло.
Душица — против воспаления. Лист подорожника — заживляет. Всё это я заварила в глиняном горшочке, укутала тряпицей и отнесла Олдвину.
— Пейте по глотку, горячим. Три раза в день. И держите грудь в тепле. Через два дня полегчает. Олдвин взял горшочек обеими руками и вдохнул пар.
Лицо его немного расслабилось.
— Спасибо, Верба. Если поможет — сочтёмся.
— Сочтёмся, — согласилась я.
— Выздоравливайте. Через два дня Олдвин сам пришёл к нашему дому. Он был ещё бледен, но кашель стал мягче, реже, мокрота отходила. Он держался прямо и дышал почти без хрипов.
— Помогло, — сказал он.
— Давно так легко не дышалось. Чем отплатить?
— Нам нужно на ярмарку, — сказала я прямо.
— У нас товар. Но телеги нет. Олдвин кивнул, будто ждал этого.
— Будет тебе телега. Свою дам. И сына в провожатые. Доедете за три дня, в целости. Бесплатно.
За лечение. Я поклонилась.
— Спасибо.
— Не за что. Ты мне здоровье вернула. Телега — это малость. Вечером мы собирались в дорогу. Грузили корзины с репой, мешки с горохом, связки лука, лапти, деревянную утварь, травяные сборы.
Телега Олдвина оказалась просторной, с высокими бортами и крепкими колёсами. Конь был старый, но смирный, и сын Олдвина — молодой парень по имени Рейн — обещал править аккуратно. Со мной ехали отец и Ивен. Бран сидел в телеге, привалившись спиной к мешкам с горохом — его деревянная тележка осталась дома, здесь она была не нужна. Ивен устроился на передке, прямой и серьёзный.
Тим, Рута и Лиска оставались с Морой — они будут смотреть за хозяйством и за вторым урожаем. Мора стояла у калитки и смотрела, как мы собираемся. На лице её была тревога — и гордость.
— Вы вернётесь?
— спросила она тихо.
— Вернёмся, — сказала я.
— С деньгами и новостями.Она кивнула, потом вдруг обняла меня — крепко, до хруста в костях. Я ответила на объятие, чувствуя, как пахнет от неё дымом и луком. Бриония, невидимая, устроилась у меня на плече, закутавшись в край платка.
— Ну что, Верба, — прошептала она.
— Едем на ярмарку.
— Едем, — отозвалась я. Телега тронулась. Колёса заскрипели по ухабистой дороге. Лес провожал нас шумом крон и запахом прелой листвы.
— Ты заметила?
— спросила Бриония.
— Твой дар. Он усилился. За эти две седмицы. Усиление роста теперь работает быстрее, а распознавание трав — глубже.
— Заметила, — сказала я.
— И ты не прыгаешь от радости?
— Прыгаю, — сказала я.
— Внутри. Просто снаружи не видно. Бриония хмыкнула и замолчала. Телега катилась по дороге. Солнце поднималось над лесом, золотило макушки сосен.
Я сидела на мешках с репой, чувствовала спиной тепло товара, который мы вырастили своими руками, и думала: вот оно, начало. Начало чего-то большого.
— Тарховка, — сказал Рейн, оборачиваясь.
— К вечеру третьего дня будем на месте.
— Успеем, — сказал отец. И телега покатила дальше, увозя нас к ярмарке, к деньгам, к новой жизни.