Мышь!

Упёрлась пальцами в липкую эластичную массу. Жвачка была размята и вдавлена в волосы умело, со знанием дела… втёрта, вмята, словно Лапа делала это не в первый раз. Как могла, обхватила, потянула, вырывая её вместе с клоком волос, стараясь удержать в глазах слёзы.

Выбросила.

Остаток дня прошёл как в тумане. На следующем уроке она отсела на первую парту, к тихой девочке с косичками и в очках, которая посмотрела на неё удивлённо, но ничего не сказала и чуть подвинулась, освобождая место. Лера была ей за это благодарна — молча, отчаянно, до комка в горле. Хулиганьё ушло на два урока раньше, напряжение в классе немного спало, но ей никто и слова не сказал и не попытался как-то познакомиться или хоть как-то обозначить её существование на белом свете.

Хотя бы не смеялись.

Может, и не заметили ничего.

Или заметили, но промолчали. Что, в общем-то, одно и то же.

***

Дома её встретили тишина и одиночество.

Мама вышла по делам — в магазин или искать работу, — а значит, не нужно будет прятать от неё волосы и прикидываться, что всё в порядке.

Лера швырнула сумку в угол прихожей, сорвала с себя куртку, бросилась в ванную.

От спокойствия и хладнокровия не осталось и следа. Она задыхалась, и её трясло. Руки ходили ходуном, и она вцепилась в край раковины, чтобы хоть как-то удержать себя на месте.

Она всё ещё чувствовала что-то инородное в её волосах, вместе со слюнями этой Лапиной. Словно какое-то насекомое. Мерзкое, холодное, склизкое. Она снова потянулась туда пальцами и попыталась выдернуть застывшие кусочки жвачки силой, но, естественно, это не помогло. Волосы слиплись, спутались, и чем больше она тянула, тем хуже становилось.

Вздохнула, наткнулась глазами на висящие на крючке ножницы. Схватила их, попыталась подлезть к осквернённой пряди, отчаянно закрутилась перед зеркалом.

Прицелилась.

Попыталась унять дрожь в руке.

Решилась.

Отрезала.

Прядь упала в раковину, и Лера смотрела на неё — и почувствовала, как что-то внутри неё тоже что-то отрезалось.

Было очень жалко. В себе она почти ничего не любила, но волосы были исключением. Зимой они обычно блекли и теряли жизненную силу, но летом блестели воронёным крылом, на них заглядывались и мальчики и девочки.

Она сходила до прихожей, выдрала просроченный ещё с лета лист календаря, скрыла в него волосы и выбросила в мусорку. Маме этого видеть не нужно. Будут вопросы, на которые не хочется отвечать. Будут причитания, будет «я же говорила», будет «а я предупреждала», и от этого станет только хуже.

Вернулась в ванную.

Уставилась в разбитое зеркало.

Пять, десять или пятнадцать минут отчаянной работы расчёской показали, что причёска её лучше не стало. Место, где была прядь, теперь зияло — не дыра, нет, но заметное поредение, которое она пыталась прикрыть соседними волосами, и они не слушались, топорщились, лезли не туда. Пришлось собрать всё в хвост, показать эти оттопыренные уши. И так она и будет ходить какое-то время.

За что ей это?

Деревенским был нужен хотя бы формальный повод. Грубо разговаривала, миловалась с занятым парнем, рассказала секрет, украла. А тут-то чего надо было? Что Лера сделала не так, чтобы заслужить такое? Вошла, села, ответила на вопросы. Не нагрубила, не задрала нос, не полезла на чужую территорию, никого не трогала. Просто существовала. И этого оказалось достаточно.

И что, если это повторится завтра? Если завтра будет не жвачка, а что-то похуже? Понятно же, как это работает.

Видимо придётся подраться. Не то, чтобы она была в этом хороша и не боялась, но те, кто не дают отпор — мучаются вечно.

Лера опустила расчёску и посмотрела на себя в зеркало. Трещина делила её лицо надвое — левая половина была чуть выше правой, и казалось, что у неё два лица, два выражения: одно — испуганное, другое — злое. Она выбрала злое. Стиснула зубы, сощурила глаза. Так лучше. Так — можно.

Снова это ощущение.

Будто кто-то буравит её затылок взглядом и хочет от неё чего-то.

Лера машинально подняла глаза, выискивая в зеркале пространство за своей спиной, и вдруг встретилась взглядом… с чем-то.

Она ничего не увидела, но как будто бы в пустоте воздуха вдруг оказалось то, за что можно зацепиться.

Сердце кольнуло.

Она резко обернулась, но там уже никого не было.