Мышь!

Глава 2

В той, прошлой жизни, когда проблемы настигали её в Знаменке — она обычно уходила гулять одна. У неё были свои места. Стоянка заброшенных речных кораблей, похожих на скелеты доисторических чудовищ. Холм у старого кладбища, где всегда дул свежий ветерок, и было уютно, если не смотреть на могилы. И конечно же — пролесок с самодельной качелью, с которой открывался вид на изгиб реки. Там можно было раскачаться до скрипа в ушах и представить, что взлетаешь над всем этим: над деревенской грязью, над вечными сплетнями, над бесконечной серой тоской по манящему и незнакомому миру.

Тут, в Москве, наверное, тоже можно найти такое место. Но пока что гулять по враждебным дворам не хотелось до дрожи в коленях. Наткнёшься ещё на эту бешеную Лапину и её свору или кого похуже.

Мама реагировала на проблемы иначе. В минуты отчаяния или тревоги не замирала и не пыталась сбежать, а наоборот, взрывалась деятельностью. Предпочитала затевать уборку. Могла часами тереть сковородки, пока та не начинали блестеть, как новенькие. Или перебирала вещи в шифоньере, в поисках никогда не виданной моли и её личинок.

Вот и Лере нужно занять себя чем-то полезным. Забить голову монотонной работой, чтобы та перестала жевать вязкую жвачку унижения и смогла её проглотить. Продолжить распаковывать вещи, например. Одежда и бытовая утварь заняли свои места на полках ещё в первый день, а вот определить место для остального хлама только предстояло. В прихожей всё ещё сиротливо громоздились три картонные коробки, перетянутые бельевой верёвкой.

Лера опустилась на колени перед первой. Внутри, переложенные старыми газетами лежали семейные фотографии. Архив на несколько поколений и несколько семей, бережливо хранимый мамой.

Сверху была фотография, где ей пять лет. Она в белом платье с оборками, с бантом, сползшим набок, и держит в руках огромный цветок, перекрывающий пол-лица. Глупая фотка, но почему-то вызывает улыбку. Может потому, что её фотографировал отец. Он не был мастером ни фотоаппарата, ни момента, и всегда смешно кривился и прицеливался, когда фотографировал. Она не помнила, то день, но могла мысленно дорисовать, как это было.

Следующим был снимок, где отец — молодой, с ещё густыми волосами без седины, с ямочкой на подбородке — держит её за руку на школьной линейке. Первый класс, и самый первый раз, когда она пошла в школу. Палец скользнул по глянцевой поверхности снимка. Лицо отца было счастливым и каким-то нездешним, будто он уже тогда смотрел не в объектив, а куда-то сквозь него, в будущее, которое для него так и не наступило.

Снова накатила тяжесть.

Она открыла скрипучую дверь шкафа, спешно составила туда коробки одну на другую. Закрыла дверцу, села рядом и навалилась на него спиной.

Входная дверь хлопнула так, что задрожала стенка в коридоре. Послышались голоса, смех, какая-то возня. Лера вздрогнула, выныривая из липкой паутины воспоминаний.

— Мам? — позвала она, но ей никто не ответил.

В коридоре они столкнулись. Мама была неузнаваема. Не та загнанная переездом и проблемами, уставшая женщина с кругами под глазами, которая вчера намывала полы, а какая-то другая — весёлая, нелепая, с неестественным румянцем на щеках и слишком громким и резким голосом.

Пьяная.

Точно пьяная.

Холодок прошёл по спине Леры.

И мама была не одна.

За талию, неподобающе низко, почти по-хозяйски, её обнимал незнакомый мужчина. Смугловатый, ухоженный, хорошо одетый, невысокий, с каким-то орлиным, хищным взглядом и небольшими усиками под носом.

— К… кто это, мам? — выдавила из себя Лера.

— А… это Эдик, — отмахнулась мама, будто вопрос был глупым, и будто она каждый день приводит в дом незнакомых мужчин. Она попыталась стащить с ноги тугой сапог, покачнулась и ухватилась за плечо Эдика, хихикнула. — Я на рынок ходила, устроиться пыталась... Но вот хотя бы с Эдиком познакомилась. Друзей, сама понимаешь, на новом месте надо побыстрее заводить. Вызвался помочь. А они знаешь как за своих-то…

Эдик молчал. В его глазах, чёрных и блестящих, как маслины, не было ни интереса, ни неприязни — только лёгкая досада от того, что в квартире оказался лишний свидетель. Он тоже был пьян, но держался ровнее мамы, увереннее.

— У тебя как день? — маме наконец удалось избавиться от сапога, и она застыла на месте, с неловкостью пьяного человека, который вдруг осознал, что ребёнок застал его за чем-то стыдным.

— Да, нормально, мам, — соврала Лера, всё ещё пялясь на пришельца.

— Нам с Эдиком чая бы попить, а то там холодина, ой-йо. Погреться надо. Ты давай-ка уроки у себя в комнате поделай, догонять тебе немало, а мы на кухне устроимся.

— Ты, мам, только это… — едва слышно попросила Лера, но мама её не услышала, или сделала вид, что не услышала.

Повернулась к Эдику, принялась снимать с него пальто, приговаривая что-то ласковое, мурлыкающее, и искать в шкафах место, где бы это всё можно было разместить. Вешалок не хватало, и дорогая дублёнка небрежно заняла место на приоткрытой двери шкафа.

Лера нахмурилась и молча пошла на кухню. Схватила с сушилки гранёный стакан, наполнила его водой из-под крана. Пошла в свою комнату, плотно закрыла дверь и подоткнула под нижнюю щель валявшуюся на полу майку.

Остановилась посредине, уставилась на школьную сумку, и вдруг поняла с тоскливой ясностью: у неё даже нет учебников, чтобы хоть как-то начать догонять программу. Завтра опять придётся клянчить у соседки по парте, ловить на себе косые взгляды, и быть «нищебродкой». В библиотеку, что ли подастся, или как тут у них принято?

В горле пересохло, хотелось пить, но вода пахла так, что Лера пробовать не рискнула.

В зале включился телевизор — сначала шипение помех, потом громкий, фальшивый смех из какой-то юмористической передачи, потом загрохотала музыка. В квартире стало шумно, тесно, нечем дышать.

От звуков того, что происходило в зале, пришлось закрывать уши подушкой и прятаться под одеялом с головой.

Смех мамы, её визгливый, захлёбывающийся шёпот, звон бокалов, гул мужского голоса — всё это просачивалось сквозь стены, сквозь майку, подоткнутую под дверь, сквозь стиснутые зубы. Гулянка закончилась глубоко за полночь, и только тогда ей удалось уснуть.

***

Снилась ей неприятная муть, тягучая и бессвязная.

Сначала она была в школе, но школа была не та — стены сужались, потолок давил, а из всех дверей тянуло жаром и удушливым дымом горящего пластика. Сначала убегала от каких-то теней и звуков, потом тени и звуки сформировались в Лапину, огромную, величиной с медведя. Лапина кричала на неё, но не словами — а каким-то истошным, вибрирующим визгом, от которого ломило виски и крошились зубы.

Потом вдруг сменилось на их двор, жарким летом и с только что скошенной травой.

Она увидела папу. Он был весёлым и улыбчивым, светился весь, занимался какими-то своими делами у сарая, насвистывая дурацкую мелодию из детского мультика. Он обернулся, увидел её — и вдруг помрачнел. Лицо его осунулось, постарело на глазах, кожа стала серой, как пепел. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но изо рта у него вырвался только пар, хотя вокруг был июльский зной.

Она хотела узнать у него, что случилось, где он был всё это время, но тут из нелогичного спутанного сна её вдруг выбросило, словно она и не спала вовсе.

Толчок был физическим — как будто кто-то резко дёрнул её за ногу, и попытался стащить с кровати.