Когда желания - плут

София не отступила. Не отвела глаз. Кинжал лежал в ладони так же естественно, как собственная кость.

— Я не ползаю в грязи, генерал. И не намерена подставлять горло. Меч хорош, пока цел. А этот, — она чуть подняла клинок, чёрная сталь впитала свет, не отразив, — этот не ломается. И ему не нужно много места, чтобы решить исход.

Варус смотрел на неё секунду, две. Во взгляде боролось раздражение и неохотное признание её упрямства. Хотел приказать выбросить. Но видел, как уверенно она держит сталь. Видел, что это не игрушка, а продолжение её воли.

— Упрямая, как твой отец, — пробурчал он, отступая. — И такая же слепая к тому, что ждёт за холмами.

Он развернулся, плащ хлестнул по воздуху.

— Тренируйте её с мечом, Родерик. До мозолей. До дрожи в руках. А эту… железяку… — кивок на кинжал, — оставьте для кухни. Или для тех, кого она режет в кошмарах. Но в бою я хочу видеть в её руке сталь длиной в предплечье, а не в палец.

Варус тяжело зашагал к выходу, не оглядываясь.

— И чтобы к вечеру знала пехотный строй наизусть! Герцог ждёт вестей с севера, а у нас тут балаган!

Когда тяжёлые шаги стихли в коридоре, Родерик выдохнул, вытирая пот со лба.

— Ну… испытание на учтивость провалено. Но если судить по выживанию… он просто боится за вас, леди. По-своему.

София медленно вложила кинжал в ножны. Щелчок кожи прозвучал тихо, но отчётливо.

— Он прав в одном, — сказала она, глядя на арку, где скрылся генерал. — Дистанция важна.

Она перевела взгляд на Родерика. В глазах не было обиды. Только холодный расчёт.

— Но он ошибается в другом. Я не собираюсь стоять в пехотном строю. И не собираюсь ждать, пока враг подойдёт. Я буду там, где он не ждёт.

Родерик поморщился, но спорить не стал.

— Как скажете. Но меч… всё же держите ближе. Генерал не отступит.

— На сегодня действительно довольно, — кивнула София.

— Ваш отец ждёт. Говорят, с севера прилетела птица.

София кивнула. Она развернулась и пошла к выходу. Кинжал на поясе не звякал, не мешал. Он был просто частью её. Тихой. Смертельной.

Она прошла через внутренний двор, игнорируя склонившиеся спины слуг. Они шептались, едва она появлялась на горизонте. Такая дерзость каралась плетью для любого другого, но София была исключением: она никогда не устраивала сцен. Не исключено, прислуга решила, будто она их не слышит. Ведь говорят, слух — тоже чувство.

— Холодная рыба, — шепнула прачка, перегружая корзину.
— Не плакала, когда брат упал с лошади, — подхватила горничная. — Красивая, да. А взгляд… пустой. Как после выстрела.

София не обижалась. Обида требует веры в то, что кто-то обязан относиться к тебе лучше. Она не верила в это. Люди были сложными созданиями, движимые страстями, привычками, воспитанием и страхом конца. Она была проще. Или так ей казалось.

В аркадном переходе её перехватил молодой рыцарь. Румяный, в надушенном камзоле, с глазами щенка, ждущего кость. В руках — свиток, перевязанный шёлковой лентой. Очевидно, стихи.

— Леди София, — начал он, преграждая путь. — Позвольте прочитать то, что сложил этой ночью. О ваших глазах, подобных звёздам…

— Звёзды холодны и находятся за миллионы миль, — перебила София. — Они сгорели бы, если приблизились. Сравнение неудачное.

Рыцарь моргнул. Улыбка дрогнула, но не исчезла. Настойчивость была частью его плана.
— Это поэзия, леди София. Она не требует точности. Она требует чувства.

— Чувства нельзя подделать, сэр Элиас. Но слова можно.

Она обошла его, не дожидаясь ответа. За спиной раздался тяжёлый вздох. Возможно, разочарование. Возможно, злость. Ей было всё равно. Но почему-то шаг замедлился. Вспомнился Мартин. Он не писал стихов. Не пытался понравиться.

Воспоминание всплыло само собой, как пузырёк воздуха в замёрзшем пруду. Их вторая встреча, три недели назад, в оранжерее. Мартин стоял у запотевшего стекла, за которым умирали последние осенние розы. Он не смотрел на неё. Смотрел сквозь. У всех, кто испытывал к ней симпатию, был одинаковый взгляд: вожделение, интерес, желание обладать. У Мартина он был иным. Нечто такое, что бывает у человека, который с холма наблюдает, как горит его родная деревня. Что-то неминуемое. Неумолимое.

Я красива. В этом нет скромности. Лишь констатация. Как то, что небо сегодня серое, а вино в кубке кислое. Те, кто клялся в чувствах, говорили о пламени, бабочках, бессонных ночах. Я красива, но пуста. Меня не трогает красота. Ничто не волнует душу. Её либо нет, либо она спит так глубоко, что разбудить способен только топор.

Кормилицы шептались, когда София была ребёнком. Говорили, что родилась без сердца. Матушка, узнав об этом, скорбела неделю. Плакала так, что глаза опухли, словно после укуса пчелы, и сослала баб в дальнюю деревню. Навсегда.

Письмо пришло перед самым ужином. Гонец — загнанная лошадь, покрытая грязью и инеем. Он не вошёл в зал, остался у ворот, передав свиток капитану. Но новости в замке распространялись быстрее вороны. К тому моменту, как София вошла в обеденный зал, герцог уже знал содержание.

Ужин был громким. Слишком громким для места, где должно было царить достоинство. Свечи горели ярко, отбрасывая длинные, дергающиеся тени на гобелены, изображающие победы предков. На ткани люди умирали с улыбками героев, их лица застыли в триумфе, а кровь на полотнах казалась свежей даже спустя столетия. В реальности смерть выглядела иначе. София видела её немного, но смерть оставила чёткий отпечаток: кровь тёмная, запах сладковатый и тошнотворный, глаза стеклянные, как у варёной рыбы.

Посреди зала, над столом, висел герб дома — огромное полотнище, вышитое с такой тщательностью, что каждый стежок казался живым. На красном поле, ярком как запёкшаяся кровь, гордое, не терпящее полутонов. В центре — грифон в боевой стойке. Перья отливали серебром, львиное тело казалось вылитым из золота. Грифон глядел прямо перед собой. Не вниз на подданных. Не вверх на небеса. Прямо. Как равный любому, кто осмелится встретиться взглядом. В лапах, сжатых с угрозой для врагов и защитой для своих, два символа власти. В правой — серебряный ключ. Холодный, блестящий. Символ путей, питающих герцогство золотом. В левой — золотой росток пшеницы, тяжёлый от зёрен. Символ земли, которая никогда не подводила. Герб дышал в свете свечей. Казалось, грифон вот-вот расправит крылья и взмоет под своды, чтобы защитить дом. Но он не мог защитить от ненадёжности союзников.

Отец бросил пергамент на стол. Брызги жира полетели на скатерть. Письмо из Артании лежало между жареным фазаном и блюдом с грушами, словно мёртвая птица среди живых.

— Повременить? — голос отца гремел под сводами. — Он пишет, что у него появились «опасения»? Какие опасения у принца перед лицом союза двух домов?

Герцогиня Элара Вальдберг сидела рядом, прямая как струна. Она любила мужа, а значит, была с ним и за него, покуда жива их клятва. Её гнев был отражением его гнева, как луна отражает солнце, не имея собственного света. Пальцы нервно перебирали золотую цепочку на шее.

— Это оскорбление, — произнесла она, отрезая мясо с хирургической точностью. Нож скрипнул по тарелке. — Неужто наша дочь так дурна, чтобы откладывать помолвку? Неужто дом настолько обеднел, что нами можно пренебречь?

София жевала медленно. Еда имела текстуру. Хлеб жёсткий, мясо волокнистое. Вкуса не было. Как и всегда. Она проглотила кусок, запив водой.

— Он не назвал меня дурнушкой, отец, — сказала она. Голос прозвучал тихо, но зал вдруг притих. Даже факелы, казалось, перестали трещать.

Валериус повернулся. В глазах плескалась буря, которую она не могла разделить. Висок пульсировал. Щёки побагровели.
— Он сомневается, София! Сомнение в политике хуже удара кинжалом. Удар можно залечить. Сомнение разъедает доверие, как ржавчина железо. Сегодня он сомневается в помолвке. Завтра — в союзе. Послезавтра его армии будут на границе под любым предлогом.