Когда желания - плут

Путешественник задел локтем кружку. Та должна была упасть. Вместо этого скользнула по дереву и замерла на самом краю. Не пролилось ни капли. Он чиркнул кресалом по сырому полену — огонь вспыхнул с первого раза. Трактирщик, угрюмый с Мартином, как старый пёс, вдруг улыбнулся этому человеку и подложил кусок хлеба.

— Счастливое утро, — пробормотал он.

Подавальщица шла с подносом эля. Споткнулась о подол. Мартин уже видел траекторию падения, брызги, раздражение. Но путешественник едва сдвинул колено — поднос коснулся сапога и замер. Ни капли не пролилось, ни одна кружка не разбилась, ни одни штаны не промокли. Подавальщица выпрямилась, моргнула, будто сама не понимала, почему не лежит на полу. Лицо её осунулось, она поспешила удалиться, косясь на него с суеверным страхом. Будто он не человек, а оберег, который нельзя трогать голыми руками.

Странный контраст в этом унылом месте. Вокруг него словно существовала своя тихая гавань, где всё происходило так, как должно в лучших снах, а не в яви.

— Плохая погода для побега, — голос прозвучал спокойно.

Мартин обернулся. Путешественник заговорил с ним, будто читал мысли, не желая их озвучивать вслух. У него было открытое, простое лицо. В глазах не было той настороженности, что привыкли дарить ему другие. Люди чувствовали его тревогу, как сквозняк. Этот — нет. Глядел с тёплым любопытством.

— Вы со мной? — зачем-то уточнил Мартин.

— С тобой. Я говорю, плохая погода для побега, — терпеливо повторил он, будто прочитал на лице невидимые строки.

Рука Мартина инстинктивно потянулась под стол к мечу. Слова были слишком точными. Маловероятное совпадение. Незнакомец лишь улыбнулся, поднимая кружку с элем. В улыбке не было хитрости — наоборот, она казалась открытой и искренней. Пальцы ослабели, но рукоять он не отпустил.

— Кто сказал, что я бегу?

— Никто. Но люди, что едут в такую погоду без цели, либо ищут смерть, либо бегут от неё. У тебя в глазах слишком много усталости для искателя смерти. Значит, ты беглец.

Мартин расслабил плечи. Странности собеседника на этом не заканчивались: он не спровоцировал ни одного видения. В отличие от всех остальных. Здесь, на краю карты, проклятие словно ослабило хватку.

— А ты кто такой? Судья? — осведомился Мартин, смачивая горло элем.

— Адам, — представился путешественник. — Просто человек, у которого дела наконец пошли в гору.

— В такую погоду и в таком месте дела в гору? — фыркнул Мартин, присаживаясь к столу.

— Удача, — он похлопал по карману. — Нашёл кое-что. Талисман.

Достал из кармана небольшой предмет и положил на стол. Заячья лапка. Мех слипшийся, коготки пожелтевшие. Но главное — запах. От неё исходил слабый, сладковатый дух гниения, перебивший аромат жареного мяса и трав.

— Носишь дохлую лапу? — Мартин поморщился. — Это сказки для детей. Чтобы пугать нянькиных воспитанников.

— Раньше я тоже так думал, — он сделал глоток. — Бывает так: хочешь помочь человеку, а у него ломается телега. Или платишь за ужин, а девушку, что угощал, бьёт бывший любовник. Всё, к чему ни прикасаешься с добрым намерением, превращается в пепел.

Мартин слушал вполуха, больше заинтересованный элем. Путник звучал как нытик и неудачник. На севере такие не выживали.

— Типичные жалобы неудачника. Мир жесток. За добро платят злом. Я слышал эту песню тысячу раз.

— Нет. Это не мудрствование, это закон. Как поднять камень — и он упадёт на ногу. Помогаю старухе — у неё горит дом. Думал, я проклят. Что ношу в себе хворь, которая портит всё хорошее. — Он поворошил лапку пальцем. — Две недели назад я нашёл это. В таверне. Кто-то обронил. С тех пор... тишина. Помогаю — мне благодарят. Плачу — сдачу дают. Иду по дороге — дождь обходит стороной. Это работает.

— Пока воняет, — заметил Мартин. Запах густел.

— Чернеет каждый день. Забирает мою неудачу в себя. Гниёт вместо меня. Боюсь, когда превратится в пыль... всё вернётся. И даже хуже.

Мартин посмотрел на лапку. Потом на свои руки. Чистые. В голове всплыло видение: София, кинжал, кровь на белом шёлке. Слова путника перестали казаться бредом пьяного шута. Они стали тяжёлыми. Мартин узнал в них отголосок собственного проклятия, вывернутого наизнанку.

— Если найдётся такая же лапка, — медленно произнёс он, — что поможет справиться с трусостью... я готов начать драку хоть сейчас.

Путник удивлённо поднял брови. В глазах не было осуждения.

— Трусу не нужна лапка. Ему нужно убежище. Ты ведь не из тех, кто боится боли. Ты боишься чего-то другого.

Мартин горько усмехнулся. Правда была хуже лжи.

— То-то я поступил в точности как лев при виде львицы — спасался бегством, поджав хвост. Я опозорил семью. Удивляюсь, как отец не вспорол меня, как поросёнка, чтобы избавить род от пятна.

— Лев не убегает от львицы. Он отступает, когда чувствует, что её когти уже в его шкуре.

Мартин замер. Кружка застыла на полпути. Именно то, что он чувствовал. Не страх перед женщиной, а страх перед неизбежным. Перед судьбой, что использует её как клинок, а его — как ножны.

— Откуда ты...

— Просто догадка, — он пожал плечами. — Ты смотришь на женщин не как на добычу. Ты смотришь на них как на могилы. Так, о чём боязнь?

Мартин отставил кружку. Эль вдруг стал кислым. Он пригляделся к жидкости, пытаясь разглядеть, не подлил ли кто уксуса. Взглянуть в глаза путника он не захотел.

— Красива, — голос дрогнул. — Когда просто любовался ею, глаз радовался, и волнение подступало к горлу. А едва нам удалось оказаться ближе и поговорить, во взгляде отчётливо увидел свою смерть. И к горлу подступала уже горечь.

Тишина. Даже храп торговцев стих. Дождь за окном стал громче.

— Видения? — тихо спросил путник.

— Знания, — поправил Мартин с раздражением. Видения допускают ошибку. Знания — нет. — Я знаю, что случится, но не могу изменить. Вижу смерть — она приходит. Вижу пожар — дом сгорает. Разорвал помолвку. Убежал. Но я знаю: война будет. И я умру. Просто позже.

Путник нервно поворошил лапку. Она выглядела ещё чернее, чем минуту назад. Будто реагировала на тяжесть признания.

— Слышал историю. Может, брехня и пьяный бред. Но говорят, там, где карты заканчиваются... Мёртвые Топи.

— Там болотные духи и лихорадка, — отмахнулся Мартин. Это белое пятно на карте его манило и пугало одновременно.

— Говорят, там есть башня, — продолжил путник. — В башне живёт ведьма. Не та, что варит зелья для любовниц. Та, что занимается... судьбами.

— Снимает проклятия? — Мартин усмехнулся. Чудеса для детей, а не для проклятых принцев. — За сколько?

— Не знаю. Но я туда иду, — он убрал лапку. Запах наконец ослаб. — Моя удача куплена ценой гниения. А твоя смерть... может, её тоже можно откупить?

Мартин молчал. В пламени мерещились лица. Отец. София. Генералы. Требовали смерти ради политики, чести, союза. А этот парень с дохлой лапой предлагал шанс. Шанс для безумца, что казался лучшим вариантом, чем принятие гибели.

— Да нет же, я к тому... — путник запнулся, потер висок, словно мысль ускользала, как вода сквозь пальцы. — Забыл, к чему. Хмель голову дурманит. — Он моргнул, будто только что проснулся. — В общем... если тебе некуда идти. Дорога на запад опасна. Вдвоём веселее. Даже если один проклят видеть смерть, а другой — приносить неудачу.

Мартин посмотрел на него. Не увидел видений. Смотрел на человека, который верил в ведьму из сказок. Безумие. Но он вспомнил взгляд Софии. Пустой, холодный, знающий. Вспомнил слова отца: «Ты предаёшь свой дом». Предательство уже случилось. Какая теперь разница до его судьбы? Лучше умереть от рук ведьмы, если не увидит этого в своих видениях. Это будет личным подарком рока.