Когда желания - плут

Пророк без будущего

Первый осколок упал в глаза ребенку,

Который увидел свою смерть прежде рождения.

«Я знаю конец», — сказал он,

И с тех пор живет в ожидании финала,

Не смея изменить ни единой строчки.

Его дар — видеть путь, но не ступать на него.

Зал утопал в нарочитом, почти отчаянном великолепии. Королевство словно пыталось убедить само себя, что всё ещё живёт в изобилии, а не балансирует на краю пропасти. Пышностью надеялись скрыть трещины, ползущие по фундаменту державы. Замолчать весть о том, что главный советник Вейн брошен в темницу по обвинению в продаже королевских планов.

Гирлянды падуба, омелы и бледных роз, выращенных в королевских оранжереях ценой угля, пота и надорванных спин садовников, свисали с чёрных дубовых балок, напоминая тропические лианы, которых на севере никогда не было и быть не могло. Факелы в железных подсвечниках горели слишком ярко. Воск капал на каменный пол, шипел, растекался лужами. Тени ползли по гобеленам, где предки Мартина разили врагов, чьи имена давно стёрлись, а гербы превратились в размытые пятна. На галерее потели скрипачи, задыхаясь в тяжёлом бархате. Они играли стремительную, весёлую мелодию, полную жизни и обещаний. Для Мартина каждый аккорд звучал как отсчёт часов. Сыгранный в ускоренном, издевательском темпе, он отбивал ритм не для танца, а для обратного отсчёта до конца.

Принц стоял в тени гранитной колонны. Сжимал позолоченный кубок так крепко, что металл едва заметно гнулся. Вино было кислым, тёплым, отдавало медью, будто его настаивали на старых монетах. Он пил большими глотками лишь затем, чтобы занять руки. Иначе все увидят, как они дрожат. Или он схватится за эфес. А мечи сегодня должны быть символом мира, а не войны. Главное — не сбежать из зала, задыхаясь от запаха воска, пота и лжи.

В центре зала, на каменном помосте, натёртом до зеркального блеска, танцевала она.

София двигалась безупречно. С пугающей, механической точностью. Каждый шаг, каждый поворот, каждое движение запястья были выверены и отточены, как удары фехтовальщика, знающего, куда именно войдёт клинок. Тяжёлый шёлк её платья шелестел по полу. Мартин не мог отвести взгляд. Его приковала не только ледниковая красота, но и то, что происходило каждый раз, когда она делала пируэт.

На белом шёлке расцветали алые пятна. Росли, как живые организмы. На её тонких, бледных руках проступали перчатки из запёкшейся крови. В ладони вместо веера из страусиных перьев возникал кинжал с чёрной рукоятью. С острия медленно стекала густая тёмная жидкость. Это длилось лишь миг. Стоило Мартину моргнуть — платье снова белое, руки чистые, веер колыхается в такт музыке. Но образ жёг сетчатку. Пульсировал в такт его собственному сердцу.

Принц привычным, нервным движением прикрыл ладонью свой серый глаз. Не помогало. Видения проникали сквозь веки, сквозь кожу, сквозь кости черепа. Но этот жест стал ритуалом. Якорем. Единственной попыткой отгородиться от потока неизбежности, грозившего утопить сознание.

— Ты выглядишь так, будто собираешься прыгнуть в огонь, а не в объятия невесты, — голос рядом вывел его из транса. Грубый, усталый, пахнущий старыми курительными смесями и железом.

Отец, король Аларик. Старый лев с выбитыми зубами и гривой, посеребрившейся от инея неудач. Парадный камзол сидел на его похудевших плечах мешковато. Золотая цепь на шее казалась обузой, которую он не смел снять. Рядом, чуть в тени, стоял посол, лорд Шеймус Руквуд. Человек, чьи глаза видели каждый шаг Мартина с пелёнок. Сегодня в его взгляде не было привычного тепла. Только холодный расчёт.

— Я просто устал, отец, — солгал Мартин, опуская руку. Внутри всё ещё пульсировало болезненное эхо. — Голова гудит от этого шума.

— Сегодня твой день, сын, — отец хлопнул его по плечу. Тяжёлая рука легла как камень. Как приговор, благословение, от которого нельзя отказаться. — Сегодня ты объявляешь о помолвке официально. После этого танца. Не подведи меня. Союз с их домом — щит от пограничных кланов. Хлеб для наших крестьян, жизнь для нашего королевства. Ты понимаешь цену?

— Щит, — повторил Мартин глухо. Вино кислой тяжестью легло на дно желудка. — Или молот, которым нас ударят, когда мы ослабим хватку?

— Не неси чепухи, — отец нахмурился. Морщины на лбу углубились, как трещины на пересохшей земле.

— Ваше Высочество, когда леди София станет вашей женой, мы сами станем молом против наших врагов, — подсказал лорд Руквуд с ободряющей улыбкой.

— Иди, леди ждёт, — подтолкнул отец. — Женщины не любят, когда их заставляют ждать. Особенно те, у которых пустота в глазах.

Мартин сделал шаг. Каменный пол гулко отозвался под сапогами. Звук показался ему громом среди тишины. Музыка изменилась, стала тише, торжественнее. Финальная часть танца. Партнёры замерли в поклонах, словно куклы, у которых перерезали нити.

София подняла голову. Их взгляды встретились через весь зал. В высоком окне, среди слуг, разносящих подносы с вином, Мартин мельком заметил девушку в серой форменной юбке. Служанка Вальдбергов пристально изучала зал. Мартин подошёл. Поклонился, соблюдая этикет, протянул руку.

— Леди София, позволите ли вы мне провести вас в этом танце?

Она положила ладонь в его руку. Кожа была холодной, как лёд, вынутый из зимнего озера. Холод пробежал по нервам, заставив волосы на затылке встать дыбом. Они закружились по залу. Мартин старался держать лицо. Сохранял спокойствие, излучал уверенность, подобающую наследному принцу. Но одно лишь нахождение рядом с ней холодило тело, будто его уже заживо закопали, присыпали слоем сырой глины.

— Ваши родители довольны, — заговорила София ровным голосом. Словно читала опись имущества. — Все говорят, что это выгодная сделка.

— Сделка, — эхом отозвался Мартин. Горечь во рту смешалась с вином. — А вы? Вы довольны «сделкой», леди София?

— Мне всё равно, — отозвалась она. Глаза смотрели сквозь него. — Я уже была помолвлена однажды. Давно.

Мартин слегка кивнул. Он знал об этом. Как и знал, какая незавидная участь досталась её бывшему жениху. За их спиной, у колонны, он заметил принца Эдварда. Рядом, чуть позади, стоял капитан Варон. Его рука покоилась на эфесе, пальцы слегка сжимались и разжимались.

— Он вёл себя иначе, нежели вы, — продолжила София, не повышая голоса. — Не дрожал, касаясь моей руки. Не смотрел на меня, как на призрака. Вы боитесь меня, Ваше Высочество?

Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и острый. Мартин почувствовал, как внутри него что-то оборвалось. Лопнуло под давлением, как натянутая струна. Страх, копившийся месяцами, кристаллизовался в холодную, острую решимость.

— Я боюсь не вас, леди София, — отозвался Мартин.

Видение накрыло его. С силой удара молота.

Самое яркое. Самое жестокое из всех, что он переживал. Пол залит кровью, повсюду осколки разбитых кубков, опрокинутые стулья. Он лежит на камне. София стоит над ним с занесённым кинжалом. Кровь тёплая, липкая, капает с острия. Его кровь. Отмеряет время угасания. Лицо Софии спокойно. Слишком спокойно. В глазах ни триумфа, ни сожаления. Только выполнение необходимой работы. Как подпись под договором.

«Это судьба», — шептал внутренний голос. Скрежещущий, как жернова. «Ты не изменишь конца. В твоей власти лишь место. Выбери, где упадёшь».

Тонкая нить, что держала его разум от падения с края безумия, лопнула с тихим щелчком. Мартин остановился посреди зала. Музыка ещё играла, но он замер. София остановилась вместе с ним. Глядя с тем же пустым, вдумчивым любопытством.

Если я всё равно умру. Если конец уже написан чернилами, которые нельзя стереть, пусть не от её руки. Лучше в бою, где есть шанс ударить в ответ. Пусть завтра, на поле, чем через год, в собственной спальне с перерезанным горлом.