Когда желания - плут

Трактирщик усмехнулся.

— Опять ты? Адам, да? Говорят, ты везде помогаешь. И везде что-то ломается. На прошлой неделе пекарю помог — печь рухнула. Позапрошлой кузнецу — молот раскололся.

Адам опустил голову. Слухи бежали быстрее чумных крыс.

— Совпадения.

— Может быть, — трактирщик налил кружку эля, но не протянул. — Мне не нужны совпадения. Мне нужны посетители. А они боятся тех, от кого несёт неудачей.

— Можно поесть? — с надеждой спросил Адам. — Завтра отработаю.

Трактирщик помолчал. В глазах не было злобы. Жалость. Или страх.

— Садись в угол. Не мешай. И не помогай никому. Слышишь? Никому. Сиди тихо.

Адам кивнул. Взял кружку, отошёл к дальнему столу. Сел спиной к стене, чтобы видеть всех. Давняя привычка. Когда знаешь, что мир может ударить в любой миг, учишься следить за теми, от кого может прилететь.

Сделал глоток. Эль горький, тёплый. Первое приятное ощущение за день. За соседним столом сидели двое. Путешественники. По одежде — наёмники. По разговорам — искатели приключений.

— …слышал, в Мёртвых Топях башня стоит, — говорил низкорослый, с повязкой на глазу. — Никто не знает, кто живёт. Но ходят туда.

— И возвращаются? — спросил второй, чистя нож.

— Некоторые. Те, кому нечего терять. Говорят, там ведьма.

Адам напрягся. Не хотел слушать. Трактирщик сказал «не мешай». Но голос сам тянулся к ушам.

— Ведьма? — переспросил про себя.

— …не простая, — продолжил наёмник, понизив голос, но недостаточно тихо. — Говорят, снимает судьбу. Как клещом вытягивает.

— Брехня, — фыркнул второй. — Судьбу не снимешь.

— А проклятия? — наёмник подмигнул. — Проклятия можно. За цену.

Адам поставил кружку. Рука дрогнула, эль плеснул на стол. Быстро вытер ладонью.

«Проклятия». Слово повисло, тяжёлое и липкое. Адам не верил в ведьм. Верил в труд, в честность, в закон. Но закон не работал для него. Честность приносила убытки. Труд — разрушения.

Если это не закон мира… значит, узел. Кто-то завязал. И его надо развязать. Или разрезать.

— Ты куда смотришь? — голос трактирщика вырвал из раздумий. Мужчина стоял рядом, вытирая тряпкой стойку.

— Они говорят о ведьме, — проболтался Адам.

Трактирщик помрачнел.

— Забудь. Мёртвые Топи — это смерть. Там болота, что дышат. Туман, что сводит с ума.

— А если там правда есть кто-то, кто объяснит, что со мной и почему происходит то… что происходит? — спросил Адам.

Трактирщик посмотрел в глаза. Долго. Вздыхнул.

— Парень, ты хороший человек. Вижу. Помогаешь старухам, таскаешь грузы, делишься последним. Но мир не любит хороших. Он их жуёт.

— Знаю, — согласился Адам.

— Если пойдёшь туда, — трактирщик кивнул в сторону окна, за которым темнота и запад, — не вернёшься. Или вернёшься чем-то иным.

— Я уже не тот, что пришёл утром, — тихо пробурчал Адам.

Сидел в тени, прижатый к стене, как приговорённый. Тихо, как велел трактирщик, словно пригвождённый невидимым приказом, сильнее собственной воли. Эль кончился. Карманы пусты, шелестя лишь одиночеством. Желудок ныл, но не это жгло изнутри. Под пеплом смирения тлело нечто новое. Не надежда. Надежда для тех, кто верит в завтра. Адам верил в необходимость. Холодную, неумолимую, как единственное спасение.

Если доброта — яд, значит, нужно противоядие. Если помощь — проклятье, значит, его надо выжечь. Слова Марты звучали в ушах чаще шума таверны: «От дурного корня». Пусть так. Но сорняк можно выкорчевать. Или сжечь. Пусть останется выжженная земля, она честнее плодородного яда.

Взгляд скользнул к окну, за которым продолжался ливень. Мёртвые Топи. Там, где кончаются карты и начинается чужая воля. Не боялся смерти. Боялся завтрашнего утра. Боялся снова протянуть руку и снова услышать хруст.

Сжимал в кармане пустой мешочек. Думал о ведьме, чтобы стать простым человеком. Обычным смертным, не способным разрушать прикосновением.

Впереди чернело небо. Где-то за горизонтом мыслей стояла башня. Адам чувствовал: она ждёт. Не как героя, чьи подвиги сложат в баллады. Скорее как жертву, что пришла сама, осознав участь. Но не знал наверняка. Думал, что может сходить за ответом, за лекарством, за концом хвори.

И эта вера, что ищет исцеления, а не гибели, была самым добрым, что мог сделать для себя в эту холодную ночь, сидя в углу грязной таверны, пока огонь в камине догорал.

Допил эль. Горькая жидкость обожгла горло, но не согрела. Внутри горело иное пламя — тихое, упрямое, как тлеющий уголь под пеплом. Сидел в углу, где тени сгущались, и слушал. Не разговоры пьяниц, не звон кружек, а вой ветра за стенами.

На улице бушевал ливень. Вода барабанила по крыше, словно небо хотело пробить дыру в мире. Ветер выл в трубе, заглушая скрипку бродячего музыканта. Любой здравомыслящий остался бы у огня, заказал ещё эля, отложил решение до утра. До лучшей погоды. До лучших времён.

Но Адам знал: лучших времён не будет. Погода не изменится. Если не выйдет сейчас, под этот ливень, под этот гром, то не выйдет никогда. Страх перед дорогой был меньше страха перед собой. Перед тем, что завтра снова не пройдёт мимо беды, снова попытается помочь и снова всё сломает.

«Если не сейчас, то никогда», — стучало в висках в ритме дождя.

Резко поднялся. Дерево скрипнуло, протестуя. Несколько голов повернулись, но Адам уже не смотрел. Смотрел на дверь. Тяжёлая дубовая доска, отделяющая уют от стихии. Шаг. Второй. Решимость окрепла, стала твёрдой, как камень в сапоге.

Был уже у порога, когда взгляд скользнул по полу. Между щелями прогнивших половиц, у сапога, что-то блеснуло. Тускло. Невзрачно. Адам остановился. Краем глаза уловил знакомый контур. Заячья лапка.

Старый, потрёпанный талисман на кожаном шнурке. Кто-то обронил. Потерял удачу прямо здесь, в грязи. Владелец наверняка уже шарит по карманам в панике, клянёт себя. Для кого-то безделушка. Для кого-то — последняя надежда. Обещание трактирщику «не помогать» ещё звучало, но привычка была сильнее клятвы. Чутьё, въевшееся в кровь глубже любого проклятия.

Кто-то обронил. Потерял. Расстроился.

Адам не думал. Тело действовало само. Наклонился. Пальцы коснулись меха — жёсткого, холодного, влажного. Когда талисман оказался в руке, за окном громыхнул гром, и на миг показалось, что лапка дёрнулась, словно живая.

Выпрямился. В этот же миг мимо проходил громила. Местный, известный тем, что мог выпить бочку за присест и не пошатнуться. Нёс поднос с тремя кружками эля. Адам, сосредоточенный на пушистом предмете, поднялся слишком резко. Плечо ударилось о бок великана.

Громила оступился. Ноги подкосились, будто срезанные невидимой косой. Грохнулся на пол с шумом опрокинутого подноса. Кружки разлетелись. Эль хлынул на опилки, смешиваясь с грязью. Пена зашипела, как разгневанная змея.

В таверне повисла тишина. Даже музыканты смолкли. Громила лежал на спине, моргая. Затем лицо налилось кровью. Медленно поднялся, вытирая липкую жидкость.

— Ты… — голос низкий, как скрежет камня.

Адам замер, сжимая лапку.

— Простите, не хотел… Просто увидел…

— Он тебя толкнул, Борг! — крикнул кто-то из друзей.

— Я сам вижу! — заревел Борг, сжимая кулаки размером с кирпич.

Адам инстинктивно поднял руки, пытаясь успокоить.

— Помогу убрать. Заплачу за эль…

Из-за стола у камина раздался голос. Сухой, насмешливый, звучавший так, будто владелец уже скучал от собственной жизни.

— Такой здоровый, а на ногах еле держишься.

Сидел, закинув ноги на стол, ковырял в зубах ножом. Потёртая кожаная броня, на столе меч, что явно не собирался оставлять в ножнах надолго.

— Иди домой, дружище, — продолжил парень, вынув нож. Улыбнулся без веселья. — Покуда не разнёс своей тушей трактир. А то потом придётся тебе самому строить. А ты, судя по виду, даже табурет починить не можешь, чтобы ничего не сломалось.