Раскрась мое уродство

— Нет, я почти закончила, Роуэн. Скоро сможем сесть и поесть настоящей еды.

Она заметила, что я без рубашки, и теперь ее глаза прикованы к моим татуировкам и груди. Она качает головой, снова встречаясь со мной взглядом:

— Садись, я сейчас принесу еду. Ты вернулся домой раньше, чем я думала, но макароны уже готовы. — Она указывает на маленький столик под окнами, уставленный бокалами и всем остальным.

Я подхожу и сажусь, не сводя с нее глаз ни на секунду. Я ожидал найти ее там же, где оставил сегодня утром; когда видел ее вчера вечером, она казалась не подлежащей восстановлению.

Я чувствую себя немного голым без рубашки, но не могу заставить себя оставить ее и пойти за ней. Надеюсь, она не чувствует на мне запах секса, потому что я все еще чувствую запах Барби. Ее тошнотворно сладкий парфюм висит на мне, цепляясь за кожу. Я хочу в душ, но еще больше — есть. Мой желудок снова громко протестует из-за пустоты. Ее глаза поднимаются на меня, и она хихикает. Я очень голоден.

Элия приносит на стол две тарелки с макаронами и садится напротив меня. Запах изумительного свежего соуса заполняет мои ноздри, и я внезапно становлюсь еще более голодным. Я наливаю вино в оба наших бокала.

— Боже, как вкусно пахнет, умираю с голоду. Спасибо. Ты знаешь, что выглядишь потрясающе, когда готовишь. — Ее взгляд пробегается по всему моему телу, но не останавливается на моих глазах. Я вижу, как она сканирует каждый дюйм тату. Я кашляю, чтобы привлечь ее внимание. Эта женщина заставляет меня стесняться, и это сбивает меня с толку.

— Прости, мне в удовольствие, просто я подумала, раз ты не умеешь готовить, то я лучше сделаю это, пока мы оба не умерли с голоду. — Она удивляется, когда я смеюсь над ее ответом. Не в силах больше ждать, я беру вилкой горячую пасту и начинаю есть. Это так вкусно, о Боже, я действительно не умею готовить, но это потрясающе. Она еще не откусила ни кусочка, когда понимаю, что девушка все еще смотрит на меня. Ее ореховые глаза прикованы ко мне, ее лицо ищет ответы на моей коже, она крутит волосы между пальцами, а затем заправляет их за ухо. Я должен заставить ее остановиться, чувствую себя странно, и это пугает.

— Может, мне... пойти надеть рубашку, чтобы ты могла съесть эту потрясающую еду, которую ты нам приготовила? — Она краснеет, и мне так хочется посмеяться над ней прямо сейчас, но наслаждаюсь тем, как заставляю чувствовать ее неловко. Она откусывает кусочек еды и не обращает на меня внимания. Но я вижу, как шестерёнки крутятся в ее мозгу в этих потрясающих лесных глазах.

— Они причиняют боль? — спрашивает она, проглотив еду. — То есть я знаю, что это больно, но насколько сильно? Эти огненно-красные края – новые? Там ты был весь день? — Она задает вопросы один за другим, не давая мне шанса ответить, пока не выплеснет их все. Очевидно, ей давно не с кем было поговорить, и ее разговорные навыки вышли на новый уровень.

— Да, новые, да, именно там я был, среди прочих мест, и да, они причиняют боль. Ничего похожего на ту боль, которую испытывала ты, но я стал наслаждаться этой болью, почти жаждать её. — Она впитывала мои ответы, и я видел, как она тщательно обдумывает каждый ответ. Никакого ответа, хотя я сказал ей то, что она хотела знать, и теперь закончила говорить. Я почти жалею, что она не включила музыку, сейчас крайне стало неудобно. Я возвращаюсь к запихиванию в рот изумительной пасты, чтобы не чувствовать себя неловко. Не люблю людей, но это просто странно. Я не привык делить с кем-то свое пространство, время приема пищи или свой дом.

Мы оба вычищаем свои тарелки дочиста, что свидетельствует о том, насколько плохо я готовлю. Я встаю, чтобы убрать наши тарелки, а она идет за мной на кухню, начинает раскладывать по тарелкам блинчики и яблочное пюре и садится обратно, скрестив под собой одну ногу. Я мог бы привыкнуть к такому ужину, не считая плохого разговора. Я сажусь и откусываю кусочек десерта – это просто рай! Очевидно, ей тоже нравится, потому что она даже не стала ждать, пока я сяду, прежде чем попробовать свой.

— Я обожаю оладушки, это просто потрясающе, спасибо большое. — бормочу я в перерывах между укусами райских блинчиков с корицей на своей тарелке.

— Блины, это блины. И всегда пожалуйста. Спасибо, что не убил меня, то есть за все... черт, прости. — Она вся взволнована, смущена и вдруг краснеет, и отводит глаза.

Ей тоже нужно немного поработать над своим фильтром «мозг-рот».

Она встает и выходит из кухни, унося с собой тарелку в свою комнату, и быстро идет по проходу, как будто собирается бежать, если я не буду за ней следить. Я решаю не идти за ней, а заканчиваю есть и убираюсь на кухне. Я вроде как уволил свою служанку до приезда Элии, так как объясняться с сумасшедшей пленницей было бы сложно, и теперь мне приходится поддерживать порядок в доме. Думаю, теперь могу нанять новую.

Я улыбаюсь: она точно разглядывала мою грудь. Ее глаза постоянно предают ее, я почти вижу в них ее мысли. Она никогда не спрашивала, что означают татуировки, — обычно это первый вопрос, который задают все. В отличии от нее, она никогда не спрашивала.

Плечо и бок теперь горят как в аду. Именно этой боли, жгучей, обжигающей кожу, которая длится несколько дней, я жажду. Она напоминает мне о том, кто я есть. Я плохой человек. Искусство Робин не меняет этого, просто мне легче смотреть в зеркало каждый день, но под ним я все равно остаюсь собой — уродливым убийцей.

Не позволяю ее доброте беспокоить меня; я знаю, что ей нужно время, чтобы разобраться во всем. Я поговорю с ней позже. А пока включаю музыку и мою посуду. Еда была такой вкусной, а готовка, похоже, как-то облегчает ее боль. Пойду-ка я, блин, за продуктами. Может, отпущу ее на новой машине, ей понравится выходить из дома.

Я погружаюсь в музыку, работу и ожоги на коже и на время забываю, что вчера убил двух мальчишек, а меньше часа назад трахал продавщицу машин в своем гараже. А еще о том, что в моей свободной комнате живет Лаури Спиллейн и она приготовила мне гребаный ужин, и ужинал с женщиной.

В голове снова стоит запах вчерашних мертвых лошадей, вытесняя вкусную еду, которую мы только что съели. Я домываю посуду, поднимаюсь в спортзал и начинаю бегать. Бегаю до тех пор, пока каждый дюйм моего тела не начинает гореть, а каждую мышцу не сводит, как пружина. После этого я все еще на взводе, но думаю, что смогу держать себя в руках, чтобы поговорить с ней, но сначала нужно принять душ. Будет жечь как ни в себя, но мне это необходимо. Я чертовски потный, от меня пахнет сексом, Барби и кровью. На самом деле это немного отвратительно.

Спускаюсь обратно в свою комнату и иду в душ. Пар заполняет все пространство, и я закрываю глаза: я вижу не ее шрамы, а глаза, и они делают со мной что-то непонятное. Вода обжигает свежие татуировки, усиливая боль, которую я жажду. Я не могу выбросить ее глаза из головы, что бы я ни делал, поэтому просто мою волосы и выхожу. Я снова отказываюсь от рубашки, так как она просто прилипнет и поранит голую кожу. Я надеваю пару тренировочных штанов и направляюсь в ее комнату. Хочу рассказать ей о своей идее, хочу помочь ей, и я действительно думаю, что сегодня она начала исцеляться сама.

Стучусь в ее дверь, но открываю прежде, чем она успевает ответить — мне плевать, я все равно войду. Она пугается моего внезапного вторжения и прыгает, как испуганный кролик. Я захожу и сажусь на диван напротив нее на кровати. Она читает какую-то кулинарную книгу, которую нашла на кухне. Она опускает ее и смотрит на меня, ожидая, что я объяснюсь.